— Конечно, у каждой медали есть две стороны, — сказал невесело Бадди Паркинс.

Мальчик отвернулся и снова начал смотреть на дорогу. И снова Бадди почувствовал его тревогу, облако волнения, казалось, окутывало мальчика, и он почти пожалел о том, что не оказал ему вовремя моральной поддержки, в которой тот, похоже, так нуждался.

— Я так понял, что твоя тетя преподает в начальной школе там, на озере Бакаи, — сказал Бадди, надеясь хотя бы слегка облегчить страдания Льюиса Фаррена. Не прошлые — будущие.

— Да, сэр, вы правы. Она учительница в начальной школе. Элен Воган. — Выражение его голоса не изменилось.

Но Бадди снова услышал незнакомые нотки — он не считал себя никаким Генри Хиггинсом, профессором музыки, но был абсолютно уверен, что мальчик говорит не так, как любой человек, выросший в Огайо. Речь ребенка была сплошь неправильной, слишком зажатой и полной неверных нюансов и ударений. Нет, в Огайо так не говорят. Это совсем не тамошняя речь. Это акцент.

Но возможно, что какой-нибудь мальчик специально выучился говорить таким образом? Какая бы сумасшедшая причина этому ни была? Бадди предположил, что возможно.

Но, с другой стороны, газета, которую Льюис Фаррен ни разу не вытащил из-под своего левого локтя, похоже, подтверждала самые худшие подозрения Бадди Паркинса: его благоухающий юный пассажир все время юлит, и каждое его слово — ложь. Газета, как Бадди смог прочитать в зеркале заднего вида, называлась «Вестник Анголы». Не той Анголы, что в Африке, куда отправлялось множество английских и американских наемников, а Анголы, что в штате Нью-Йорк, — далеко отсюда, на озере Эри.

— Я хочу спросить у тебя кое-что, Льюис, — сказал он, прокашлявшись.

— Да, — сказал мальчик.

— Откуда у мальчика из Огайо газета из Анголы? Из Нью-Йорка? Ведь это так далеко отсюда, у черта на рогах? Ты не думай, мне просто любопытно.

Мальчик взглянул на газету, распластанную под рукой, и посильнее прижал к себе, словно боялся, что ее могут отнять.

— Я ее нашел.

— Да ну?

— Да, сэр, я нашел ее на скамейке у автобусной остановки у себя дома.

— Ты был на автобусной остановке?

— Как раз перед тем, как решил сэкономить деньги и ехать автостопом. Мистер Паркинс, если вам не трудно, довезите меня до поворота на Зейнсвилл. Мне оттуда легче всего добраться. Возможно, я попаду к тете как раз перед обедом.

— Возможно, — сказал Бадди, и следующие несколько миль прошли в неприятном молчании. Потом, не выдержав, тихо спросил: — Сынок, скажи, ты убежал из дому?

Льюис Фаррен ответил на это улыбкой — не ухмыльнулся, не осклабился, а по-настоящему улыбнулся. Представление о побеге из дома было смешным. Оно развеселило его. Мальчик посмотрел в сторону Бадди, и долю секунды спустя тот обернулся к нему. Их глаза встретились.

Секунду, две секунды, три… неизвестно, сколько продолжался этот миг, когда Бадди Паркинс увидел, что немытый мальчик, сидящий рядом с ним, красив. Он считал для себя непозволительным использовать это слово в описании любого человека мужского пола старше девяти месяцев, но Льюис Фаррен, несмотря на въевшуюся в кожу дорожную пыль, был красив. Чувство юмора моментально победило волнение, и то, что увидел в нем Бадди — пятидесятидвухлетний отец троих сыновей-подростков, — была прямая, открытая доброта, которая только умножилась многочисленными необычными переживаниями. Этот Льюис Фаррен в свои (по его собственному определению) двенадцать лет в каком-то отношении зашел дальше и видел больше, чем он, Бадди Паркинс, и то, как он видит и понимает, делает его красивым.

— Нет, мистер Паркинс, я не убежал, — сказал мальчик.

Затем он моргнул, взгляд вновь ушел вглубь, глаза потеряли ясность и перестали светиться, и мальчик откинулся на спинку сиденья. Он приподнял колено, уперся им в щиток и подложил под себя газету.

— Нет, я так не думал, — сказал Бадди Паркинс, возвращая свое внимание на дорогу. Он успокоился, хотя и не мог понять почему. — Я верю, что ты не врешь. В некоторой степени.

Мальчик не ответил.

— Ты работал на ферме?

Льюис удивленно посмотрел на него.

— Да. Последние три дня. Два доллара в час.

И твоя мама не нашла времени, чтобы постирать тебе одежду, прежде чем отправлять тебя к сестре? — подумал Бадди. Но сказал он совсем другое:

— Льюис, я предлагаю тебе поехать ко мне домой. Я не говорю, что ты сбежал или что-то такое, но если ты из Огайо, то я готов съесть эту старую машину со всеми потрохами. У меня самого трое сыновей, младший, Билли, только года на три старше тебя, но мы в состоянии прокормить еще одного мальчика. Ты можешь пожить у меня сколько захочешь, в зависимости от того, сколько ты сможешь отвечать на мои вопросы, — потому что я начну задавать их сразу, как мы преломим хлеб.

Он пригладил рукой свою седеющую прическу и взглянул на Льюиса Фаррена, который теперь был похож просто на маленького мальчика.

— Я приглашаю тебя, сынок.

Улыбаясь, мальчик ответил:

— Это очень любезно с вашей стороны, мистер Паркинс, но я не могу. Мне нужно повидать мою… тетю на…

— На озере Бакаи, — закончил Бадди.

Мальчик сглотнул и снова уставился на дорогу.

— Я помогу тебе, если ты нуждаешься в помощи, — повторил Бадди.

Льюис пожал широкими загорелыми плечами.