Незадолго до рассвета они вышли на старую мощеную дорогу, от которой теперь остались лишь канавы по сторонам и щебень, покрытый вереском. Возможно, это одна из тех дорог, которую выложили римские солдаты. Бьярни слышал об этом. Нет смысла спрашивать Ангарад, которая брела всю ночь, словно околдованная темными духами с Полых холмов.

Как бы то ни было, шли они, кажется, в верном направлении. На рассвете дорога привела их к крепости у небольшого ручейка, текущего с холмистых пустошей, с берегами, заросшими орешником и рябиной. Свернув с дороги, они пошли вниз по течению ручья к заводи, переходящей в небольшое озеро, в котором отражалось небо.

Хорошее место для отдыха, вдали от дороги, хотя вряд ли по ней кто-то ходил за последнюю сотню лет. Здесь Бьярни устроил привал для своего маленького отряда, и Ангарад, как только перестала идти, опустилась на колени и села. Бьярни оставил ее между корнями рябины — обхватив руками колени, она смотрела прямо перед собой — и отвел Ласточку к озеру, чтобы дать напиться, снял с нее уздечку и пустил пастись.

В озере могла водиться рыба. Но прежде Бьярни вернулся, чтобы хоть чем-то помочь Ангарад. Он очень беспокоился — когда же она перестанет вести себя, как призрак, и очнется.

А может, ей лучше пока оставаться так… Но когда он подошел к ней, Ангарад озиралась вокруг, словно только что пробудилась от глубокого сна. Первые лучи солнца проникали сквозь ветви рябины и освещали ее лицо.

— Значит, это не сон, — произнесла она, увидев его.

Бьярни покачал головой и, неожиданно почувствовав усталость, сел рядом с ней.

— Нет, не сон.

— Я должна вернуться.

— Ты не можешь вернуться, — сурово сказал он.

— Я должна. Я не могу оставить всё Ривеллану.

— Думаю, у тебя нет выбора, — прямо сказал ей Бьярни. — Теперь ты не можешь даже выйти за него замуж.

— Я никогда не могла — и не хотела, — отрезала Ангарад. — Но я должна вернуться. Гвин Кед принадлежал моему отцу и его предкам.

Теряя терпение, он понял, что ему не удалось поколебать ее решимость. Он был встревожен и голос его зазвучал грубо:

— Земля — всего лишь земля, и где-то есть другая земля, на которой можно жить. Гвин умер, и твоему родичу не достанется оттуда ни одного живого существа.

— Кроме уток, — то ли засмеялась, то ли заплакала Ангарад.

— Мне жаль, что мы не спасли твоих уток. Зато спасли Ласточку. — К своему удивлению он, немного неуклюже, взял ее за руку. — Я отведу тебя в обитель к святым сестрам, если хочешь. А если нет, тебе остается только пойти со мной в Рафнглас.

До этой минуты он не задумывался, что будет делать с Ангарад и куда отведет ее, — он знал только, что должен увести ее от горящей усадьбы; теперь он слышал свои слова, как чужие, и удивился не меньше нее. Она убрала руку и взглянула на него, приподняв брови.

— С чего ты взял, что я выйду замуж за голубоглазого варвара?

Гнев и обида кольнули сердце Бьярни.

— Кто говорит о свадьбе? У тебя даже приданого нет!

С минуту они смотрели друг на друга, готовые разругаться навсегда. Потом Ангарад сказала, привычным жестом коснувшись отметины на шее:

— И красоты вместо него.

Напряжение спало, и Бьярни проглотил боль и ярость, чтобы успокоить девушку.

— По-моему, ты хорошенькая, — пробормотал он неуклюже.

И вдруг понял то, что не понимал раньше: его народу ничего не стоило покинуть свой надел, и море было таким же домом, как земля — а она другая. И кроме лет, проведенных в обители, у нее был только один дом, одно родное место — долина и усадьба, которые теперь стали пеплом. Ее вытолкнули в незнакомый мир, где она ничего не знала, — холодное, пустынное место; Бьярни чувствовал в ней этот холод. И он, единственный родной ей человек, все же оставался чужим, хотя они трудились вместе все лето и многое узнали друг о друге.

Несмотря на усталость, он отчаянно думал, как лучше поступить, что лучше сказать. Он не умел объясняться в любви, но руки вдруг обняли ее и он прижался лицом к шее, рядом с красным пятном, и тихо сказал:

— Я сделал то, чего не делал никогда раньше. Прошлой ночью я не стал драться ради тебя. Потому что не позволю им убить тебя.

На этот раз она не отстранилась, а обвила его шею руками, и он почувствовал, как возвращаются к ней тепло и жизнь.

— У меня есть приданое, — грустно рассмеялась она. — Лошадь и кольцо, которое исцеляет от волдырей.