Шрифт:
Поп вцепился пальцами в свою бороду.
— О, лукавыя жёны многовертимое плясанье! Ногам скаканье, хребтам вихлянье! Блудницы!
И, не отрывая жадного взора от шутов, угрожающе крикнул боярину:
— Аще бо блуду споручествуешь, неотвратно будеши пещись в огне преисподней!
Поражённый дерзостью попа, Ряполовский в первое мгновенье до того растерялся, что хотел было подать знак холопям прекратить пляс. Но, охваченный вдруг буйным порывом бесшабашного озорства, скатился с помоста.
— Пляши!
Поп съёжился и ухватился за балясы.
— Пляши! — уже властно крикнул Симеон.
Тиун и отказчик подхватили попа и толкнули в толпу. Скоморохи с воем набросились на него и, раскачав, высоко подкинули над головами.
Князь закатился жужжащим смешком.
— Вот то плясанье! Вот то не в причет скоморохам!
Пелагея умоляюще взглянула на мужа.
— Беды не накликать бы…
— А ты сама бы распотешила муженька!
Ожившая боярыня, подобрав ферязь, вразвалку спустилась с помоста и взмахнула платочком. За ней, верхом на шутихе, поскакала боярышня.
Уже солнце садилось, когда усталый боярин возвращался с потехи в хоромы.
Выводков и Клаша подстерегали его у тына. Едва Симеон приблизился ко двору, девушка юркнула за тын, а Васька неподвижно распластался на усыпанной по случаю праздника жёлтым песком дорожке. Батожник подскочил к рубленнику.
— Прочь!
И больно ударил батогом по ногам. Ряполовский остановился.
— Аль печалуешься на что?
Васька привстал на четвереньках и вытянул шею. Губы его задрожали, и не слушался голос.
— Сказывай, коли дело.
Полуживой от страха, Васька сделал отчаянное усилие и пропустил сквозь щёлкающие зубы:
— Пожаловал бы побраться мне с Кланькой Онисимовой.
Князь сладенько ухмыльнулся.
— Пляскою раззадорила?
— Божьим велением, господарь.
Подавив привычно двумя пальцами нос, Симеон уставился в небо.
— Сробишь у князь-боярина Прозоровского хоромины да мне двадцать рублев московских подашь, в те поры и молвь держать будем.
Он благодушно ткнул носком сафьянового сапога к подбородок опешившего холопя.
— А в опочивальню ко мне, покажу тебе милость, ране венца допущу к себе девку твою.
Уничтоженный и жалкий, плёлся Васька в починок. За ним безмолвною тенью шагала Клаша. Она ни о чём не спрашивала. Землистое каменное лицо и стеклянный взгляд жениха говорили ей без слов обо всём.
Онисима они не застали в избе. Рубленник беспомощно огляделся и уставился зачем-то пристально в растопыренные свои пальцы.
— Куда ему занадобилось хаживать к ночи?
Она смущённо отвернулась и что-то ответила невпопад.
Выводков сжал руками виски.
— Таишь ты, Клаша, умысел лихой от меня.
По лицу его поползли серые тени. Девушка едва сдерживала рыдания.
— Не судьба, видно, Васенька… Не судьба нам век с тобой вековать…
Точно оскордом ударили по голове покорные эти слова.
— А не бывать вам в Веневе!
И выбежал из избы.
Ряполовский готовился к вечере, когда тиун доложил о приходе старосты.
Прежде чем Симеон позволил войти, Васька распахнул с шумом дверь и упал на колени.
— Господарь! В лесах твоих отказчики веневские бродят! Колико ужо девок увезено… Ныне добираются и до нашей избы.
Князь вне себя рванулся из трапезной.
— Доставить! — гудел он, задыхаясь от гнева. — Или всех на дыбу!
Васька опомнился, когда ничего уже сделать нельзя было. Он не вернулся в починок и остался на ночлег в лесу, в медвежьей берлоге, о которой никогда не говорил раньше Клаше.
Сознанье, что им преданы старик и любимая девушка, вошло в душу несмываемым позором. Нужно было что-то немедленно сделать, чтобы предупредить несчастье и искупить иудин грех [122] .
122
Иудин грех — имеется в виду библейский Иуда из Кариота, города в Иудее; один из двенадцати апостолов, предавший Христа за тридцать сребреников.
Он мучительно искал выхода и оправдания своему необдуманному поступку.
«Не в погибель, а во спасение упредил яз боярина», — вспыхивало временами в мозгу, но тотчас же гасло, сменяясь непереносимой болью раскаяния.
Вооружённые дрекольями, секирами и пищалями, тёмною ночью крались лесом холопи. На опушке они растянулись длинной темнеющей лентой. Сам Ряполовский, окружённый тесным кольцом людишек, отдавал приказания.