Шрифт:
Коля запомнил. С особой ясностью он осознал правоту полковника, когда погрузился в «Дело “Лингвиста”».
…Господи, не сойти бы мне с ума. Только этого не хватало! И не ясно, кто «брал» Иисуса: Штраус уверял, что Иисуса арестовали служители еврейского Синедриона, Иоанн же прямо писал: «когорта и трибун» – то есть более сотни вооруженных римских воинов и начальник тысячи в сопровождении служителей «от первосвященников и фарисеев» пришли за Спасителем. Что-то много для одного тихого, спокойного человека. Сейчас приходят ночью – как правило, ночью и в будни, и в выходные, и в праздники, и не когортами, а по двое – трое, все запуганы так, что и пьяному дворнику с повесткой в трясущихся руках отдадут свою жизнь и жизнь близких на растерзание, и не ради спасения Человечества или человека идут на плаху, а потому, что так привычно, так спокойно – класть голову под топор, славя своего палача… Нет, не на римский крест обрекали фарисеи Иисуса, а что-то другое было. Что? Евангелисты, конечно, великое дело сделали, великий подвиг свершили, великую литературу и великое свидетельство оставили, но, возможно, что-то упустили, что-то не поняли или, что тоже возможно и вероятнее , кто-то что-то подправил через столетия, чтобы прибавить аргумент, аргументик…».
– Сыночек, о чем ты думаешь? – Мама появилась неожиданно, сегодня она была совсем молодая. Абраша обрадовался: раз мама такая молодая, значит и он еще совсем маленький. Он лежал, не шелохнувшись, боясь спугнуть эту призрачную встречу – то, что это сон, Абраша понимал, но в последнее время именно сны стали заменять ему явь, именно в снах он мог видеть самых близких и родных – родителей, жену…
– Где вы?
– Мы с тобой.
– Но вы же умерли.
– Скажи, о чем ты думаешь?
– Понять хочу, откуда такая ненависть.
– Не поймешь, а если и поймешь, не изменишь. Тебе мало того, что случилось?
– Мне достаточно, но не думать я не могу.
– Мы тоже не могли. И где мы?
– Вы – во мне.
– А ты в ком?
Опять знакомое голубоватое пятно стало взбухать из пола. Медуза… или пузырь… Дышать стало невозможно. Он попытался закричать, но понял, что не сможет. Для крика надо было набрать воздуха…
Абраша на мгновение в ужасе проснулся, глубоко вздохнул и тут же стал опять плавно куда-то проваливаться. «Не надо жениться. Не надо приучать к себе, потом ей же трудно будет отвыкнуть, забыть, начать всё заново. Надо всё это прекращать, помоги мне Господи… С чего началось? С Павла – Савла? Нет, у него споры, непримиримость теологическая, но не ненависть к братьям единокровным… Позже? Скорее, позже. С Златоуста… Первые века – золотое время. Возлюби ближнего своего… Мама! Помоги…»
…Абраша мощно всхрапнул, Алена на секунду проснулась, интуитивно нащупала пяткой знакомый изгиб ступни, облегченно вздохнула и продолжала досматривать сон. Сон был хороший, цветной.
УКГБ по Ленинграду и Ленинградской области.
Пятое Управление.
Аналитический отдел.
Дело №…/… « Лингвиста ».
Совершенно секретно.
В одном экземпляре.
… 5-го декабря – в день Конституции у « Лингвиста » были гости. Предосудительных разговоров, кроме реплики « Морозовой » по поводу Сталинской конституции, не было. Реплика состояла о том, что, мол, конституция – несовершенная, но «неплохо скроенная» – была таким же фиговым листом, как и песни Дунаевского вкупе с фильмами Александрова и Пырьева. Оставшись в традиционно узком кругу, опять говорили на религиозные темы. В частности, об отличиях между традиционной религиозной нетерпимостью и антисемитизмом. Разговор начал « Лесник », сказавший: то, что творится в стране после войны, есть оголтелый антисемитизм в чистом виде – с кульминацией в деле врачей, – антисемитизм, который в чуть сглаженном виде продолжается и сегодня. Хозяева дома этот тезис не поддержали, но заговорили о евреях, перед которыми открывались все пути после принятия христианства, в частности о маранах, которые после крещения становились полноценными членами испанского общества и которые заложили основу «великим фамилиям». « Лингвист » перечислил: Мигель Сервантес, Христофор Колумб, Мишель Монтень (и ряд других – я не запомнил). « Морозова » добавила: «и генералиссимус Франко» – «как же Гитлер этого не разнюхал», – заметил « Лингвист ». « Морозова» продолжила (у них «спетая» семейка): и «друг наш заядлый – Тито». « Лингвист » подхватил: «и братан наш говорливый – Фидельчик». Гость участия в разговоре не принимал.
Затем разговор иссяк, и в тот вечер больше интересующие Вас темы не поднимались.
Сложилось впечатление, что «Лингвист» и его супруга – «Морозова» о чем-то догадываются. Во всяком случае, от разговора на заданные мною темы явно уклоняются.
« Лесник ».12 декабря.– Что ты сказал?
– Не смей бить!
– Ах, ты, марамой сраный.
– Не смей бить собаку!
– Ну, держи!
«Как в кино» – почему-то подумалось ему, и он закричал. Крик застрял в груди. Длинный ударил старика в голову – коротко, сильно. Тот схватился одной рукой за лицо, другой за дерево, стараясь не упасть. Длинный опять, без замаха ткнул старика в нос, и тот стал оседать. Она кинулась к ним. Полы расстегнутой шубы крыльями бабочки-махаона накрыли объектив, и он на миг потерял всех из вида. Она летела к ним, что-то кричала, он тоже кричал, но без звука, «как в немом кино», и пытался поспеть за ней, схватить за руку, за полу шубы, за шарф, но ноги врастали в землю. Длинный отскочил, она кинулась к упавшему старику, но из тени вынырнул маленький крепыш. Он легко, как бы шутя, ударил ее кулаком в спину, она остановилась, обернулась, радостно развела руками, как будто неожиданно встретила старого знакомого, и стала садиться на землю. Его взгляд поймал лежащую на земле узкую короткую железную трубу. И еще – старик подполз к собаке и накрыл ее своим телом. Труба лежала почти под ногами, но нагнуться и дотянуться до нее было невыносимо трудно. «Надо успеть, надо» и опять подумал – не к месту и не вовремя: «Как в кино, а раньше думал, в кино всё придумано». И еще: «это – сон, всего лишь страшный сон. Я проснусь, я сейчас же проснусь… А если не сон?..». Рука дотянулась до трубы. Он услышал, как через секунду хрустнет череп низкорослого, и проснулся.
« 5 марта, 3 часа ночи.
Начало марта, а солнце сегодня пекло, как в мае. Завтра обещали опять заморозки. Как жить, Тимоша, с такой погодой?! Давно ты ко мне не приходил. Что так? А я всё время о тебе помню, мысленно советуюсь с тобой и всё жду, когда ты лизнешь меня в нос. Дневник давно не вела, так как много работы. Кое-что откопала, не знаю, пропустит ли шеф. Он у меня либерал, но жить-то все хотят. Только сейчас я стала понимать, что в историки идут либо проходимцы и лизоблюды – таких большинство, либо самоубийцы. Либо такие идиотки – правдолюбцы, как я, не понимающие, куда влезли. Мой Окунь – из такой породы тоже. Кока тоже что-то подсел на Иисуса – даже к переводам охладел. Ох, плохо это кончится, чует мое сердце. И еще, он все время говорит об Ариадне Скрябиной. О ее жизненной трагедии, и посмертной судьбе. У нас – в России и во Франции. Во Франции – Военный Крест с Серебряной звездой, медаль Сопротивления, мемориальные доски; В России – ничего, молчок. Он всё время об этом думает. Когда-то его папа рассказал ему об этой женщине. Прошло довольно много лет, Александр Николаевич исчез из его жизни, и тети Таты фактически уже нет – за что этой чудной семье – моей семье – столько горя?! – А он вдруг вспомнил об этой женщине, об Ариадне, погибшей в 39 лет в далеком 44-м году… Что-то его мучает в связи с судьбой этой женщины, но что, я не пойму. Ох, чует мое сердечко, Тимоша. Моей Нателле совсем плохо стало, почти не встает. Приди, Тимошечка, навести меня».
– А как у вас ночью?
– Как, как – никак – спим!
– Ну, да ладно…
– Ты что, с ума сошла спрашивать? Я же не спрашиваю, что ты со своим Олежей-бугаем ночью делаешь!
– Он не бугай!
– Проехали.
– Ты не обижайся, мне же интересно. Слушай, а у него обрезано?
– Где?
– Ну… там…
– А почему у него там должно быть что-то отрезано?
– Не отрезано, а обрезано, ты, прямо, как дурочка. У всех евреев должно быть там обрезано. Я читала, да баба Катерина говорила. От того, что там обрезано, у них лучше получается.
– Ты пробовала?
– Я вообще ничего не пробовала.
– Родненькая ты моя.
– Это ты моя родненькая. Кровинушка…
– С чего ты взяла, что он еврей?
– Так Абраша ведь…
– Спи спокойно. Там у него всё в порядке.
– Так я ж за тебя волнуюсь. А может, он скрывает, что он еврей. Многие этого стесняются. Среди них хорошие люди попадаются, такие хорошие… Такие хорошие бывают… Но… Тебе бы русского, своего бы найти. Пусть пьет, пусть бьет, но свой.
– Кончай белиберду нести. Мне никого не надо. Что, Абраша – «не свой»?