Но вмст съ тмъ, въ тайникахъ души Родіона Андреевича зрлъ неясный еще протестъ противъ этихъ отношеній. Онъ сознавалъ, что Подосеновъ присосался, словно клещъ, ко всему его существованію, и это иногда раздражало его. Ему казалось, что между нимъ и всмъ круговоротомъ жизни образовалась какая-то заслонка, и что онъ на весь міръ Божій смотритъ изъ-за спины Подосенова. Притомъ, его все чаще возмущала крайняя безцеремонность Ивана Семеновича, которую ничмъ нельзя было усмирить, такъ какъ она происходила изъ какой-то совершенно безсознательной наглости.

«Услужливъ, что говорить; но осаживать его непремнно надо, иначе совсмъ въ меня вопьется», – думалъ Гончуковъ, поводя усами.

Обдъ, устроенный для родственниковъ Подосенова, прошелъ довольно оживленно. Наталья Семеновна, дама лтъ сорока-пяти, со взбитыми на лбу кудряшками и слдами мокрой пудры на большомъ кругломъ носу, находилась въ томъ радостномъ расположеніи духа, въ какое обыкновенно приходятъ дамы, когда устраивается что-нибудь въ ихъ честь одинокимъ мужчиною. Она не то, чтобы кокетничала, но немножко впадала въ балованный тонъ и показывала, что, окруженная такимъ милымъ вниманіемъ, не желаетъ держать себя слишкомъ строго. Мужъ ея, Александръ Ильичъ Рохлинъ, лтъ на пять постарше, высокій, костлявый, съ полусдыми волосами, словно выщипленной бородкой и красными вками, оказался необычайно рчистымъ человкомъ, и говорилъ, безъ умолку. Повидимому, онъ обладалъ обо всемъ еще большими познаніями, чмъ Подосеновъ: стоило только назвать какой-нибудь предметъ, какъ онъ уже сообщалъ, громко и быстро, самыя точныя о немъ свднія. По поводу поданной форели онъ разсказалъ, какъ ее ловятъ въ Финляндіи, а когда подали фазана, изъ устъ его пролилась цлая лекція о фазанахъ вообще, о фазанахъ кавказскихъ, фазанахъ туркестанскихъ и фазанахъ богемскихъ. Когда рчь зашла о желзной руд, онъ тотчасъ очертилъ общее движеніе металлургической промышленности, предркъ ей блестящую будущность и попутно замтилъ, что все это развилось почти что изъ подъ его рукъ, такъ какъ онъ былъ дятелемъ во всхъ учреждавшихся обществахъ. Если рчь заходила о какомъ-нибудь факт изъ государственной политики, онъ длалъ значительное лицо, поджималъ губы и говорилъ:

– А вамъ извстна подкладка всего этого дла? Вдь это какъ произошло: встрчаются однажды министръ внутреннихъ длъ и министръ финансовъ на какомъ-то офиціальномъ обд…

И разсказывалъ цлую исторію, очевидно тутъ же имъ сочиненную, но получавшую въ его устахъ такой видъ достоврности, какъ будто онъ всю жизнь вращался среди лицъ, приглашаемыхъ на офиціальные обды.

Въ то время какъ такія рчи оживляли обдъ съ одного конца стола, на другомъ конц Шурочка обнаруживала свою рзвость и живость. Маленькая, худенькая, смуглая, она дйствительно словно вся переливалась какъ ртуть. Это была роль, въ которую она вошла сознательно. Еще двочкой она со всхъ сторонъ слышала, какъ восхищались бойкими двицами, и съ гримаской отзывались о тхъ, въ комъ «мало жизни»; и она тогда же ршила усвоить себ такой типъ, который обнаруживалъ бы въ ней много жизни. У нея было даже особенное, оригинальное движеніе бровями и плечами, по ея мннію, служившее этой цли. Она какъ-то вдругъ точно вскидывалась, и потомъ чуть замтно вздрагивала плечами, производя что-то похожее на цыганское трепетаніе. Этотъ пріемъ она долго изучала, сопровождая его безпощадною игрою очень недурныхъ глазъ.

За обдомъ Шурочка ни минуты не оставалась покойною: передвигала стоявшія передъ нею рюмки, тянулась за хлбомъ или горчицей, стучала вилкой, и наконецъ подняла какую-то возню съ сидвшимъ подл нея Родіономъ Андреевичемъ, выдергивая у него салфетку, какъ только онъ закладывалъ конецъ ея подъ подбородокъ. Родіону Андреевичу это нравилось, и онъ подливалъ Шурочк вина, а она, отгубивъ, переливала въ его стаканъ.

– Не боитесь, что я ваши мысли узнаю? – спросилъ онъ.

– О, мои мысли прозрачны какъ шампанское, – отвтила Шурочка.

– И такъ же играютъ? – продолжалъ Гончуковъ.

Шурочка передернулась всмъ тломъ, точно ее защекотали.

– Я васъ въ уголъ поставлю, – сказала она. Родіонъ Андреевичъ добродушно хихикнулъ, и выпилъ залпомъ цлый стаканчикъ шампанскаго.

«Ртуть, дйствительно ртуть», подумалъ онъ. Посл обда вс перешли въ просторный кабинетъ хозяина, куда подали кофе и ликеры. Наталья Семеновна, немножко отяжелвшая отъ выпитаго вина, забралась на огромное кресло въ углу, и опустила покрытыя мелкими морщинками вки. Шурочка присла къ піанино, и срывала съ клавишей короткіе аккорды.

Рохлинъ, держа въ рук рюмочку съ ликеромъ и прихлебывая изъ нея, наклонился къ самому уху Гончукова и спросилъ вполголоса:

– У васъ есть какія-нибудь кабинетныя фотографіи?

– Какъ? – переспросилъ, не понявъ его, Родіонъ Андреевичъ.

– Ну, какія-нибудь этакія… знаете? Я бы пересмотрелъ потихоньку отъ дамъ, – объяснилъ Александръ Ильичъ.

Гончуковъ невольно бросилъ на него боковой взглядъ: онъ никакъ не ожидалъ отъ него этого.

– Нтъ, я не держу, отвтилъ онъ.

– Жаль; я люблю, – произнесъ Рохлинъ, и подмигнулъ Родіону Андреевичу съ такимъ выраженіемъ, которое еще боле удивило послдняго.

Подосеновъ раскрылъ оба ящика сигаръ, стоявшіе на стол, внимательно осмотрлъ ихъ, и выбравъ сортъ подороже, предложилъ Рохлину.

– А теперь, господа, вамъ слдовало бы переговорить о томъ дл… помнишь, я теб намекалъ уже? – повернулся онъ къ Гончукову. – Вы оба какъ разъ другъ другу нужны: у одного праздные милліоны, съ которыми онъ не знаетъ что длать, а у другого геніальная идея общеполезнаго предпріятія.

– Ну, ужъ и геніальная! – скромно возразилъ Рохлинъ. – Просто, я изучалъ этотъ вопросъ, и идея представилась мн, какъ неотразимый выводъ изъ всего, что дало изученіе. Вотъ въ чемъ штука…

И Рохлинъ, опустившись на диванъ подл Гончукова, принялся быстро и отчетливо объяснять ему свою «идею». Она заключалась въ сооруженіи цлой сти такихъ домовъ-дачъ, которые были бы одинаково приспособлены какъ для зимняго, такъ и для летняго помщенія небогатыхъ семействъ. Для этого предполагалось скупить большіе участки земли на Петербургской сторон и за Нарвской заставой, и выстроить зданія съ широкими террасами во всхъ этажахъ, обращаемыми на лто въ цвтники, съ садами и садиками, и даже съ огородами, гд каждый жилецъ могъ бы копать и засаживать грядки.