Видишь? Почил славною смертью, — подчеркнул дед. — Слова я уже перезабыл. А только ж знаю, что песня та как есть про него сложена. Вот оно как… — Дед помолчал, улыбаясь какой-то, видно самой сокровенной, своей мечте, и продолжал уже тише и ласковее: — Я вот лежу в палате, слушаю радио и думаю: а скоро вот так же люди будут слушать музыку моего внука…

Долго сидели молча. Собравшись уходить в палату, дед Конон еще раз повторил:

— Обдумай все как следует. Со всех сторон обмозгуй да так и прямуй своей дорогой. Только своей!

Из больницы Гриша направился прямо к речке, чтобы по протокам плыть в графское озеро. Жил он теперь, как и все трактористы, в общежитии МТС, в бывшем графском паласе. Но последнюю неделю ночевал у Антона Миссюры. Узнав, что идет второй экскаватор, Гриша прилип к Миссюре и все свое будущее связывал с ним больше, чем с музыкой.

Он уже стоял в лодке, когда к речке подбежала Олеся.

— Тебе письмо! — размахивая голубым конвертом, сказала Олеся и прыгнула в лодку.

Гриша схватил конверт, нетерпеливо разорвал его и вскрикнул:

— Приняли! Олеся, приняли в музыкальное училище!

— Давай покатаемся, — словно не замечая радости друга, предложила Олеся. — И я поплыву с тобой на графское озеро. Я хочу увидеть дом, в котором жила…

Гриша охотно согласился и направил лодку по узкой протоке в противоположную сторону от села. Плыли почти молча. Олеся была грустна, смотрела то на воду, то на берег, словно прятала взгляд.

— Леся, ты чего такая невеселая? — спросил наконец Гриша.

Олеся еще ниже опустила голову. Под черными длинными ресницами сверкнули слезы.

— Олеся, что с тобой? — обняв ее, спросил Гриша. — Ты не рада, что я еду учиться?

— Я ра-ра-да… — заплакала девушка. — Только ты выучишься и забудешь меня.

Гриша поцеловал ее в мокрую от слез щеку. Олеся не противилась, а, прильнув головой к его плечу, заплакала еще горше.

— Так всегда бывает. Ученые… с неучеными не… не знаются.

— Но ведь ты тоже собираешься учиться…

Олеся махнула рукой:

— Уже не хочу на врача. Теперь хочу агрономом.

— Но ты ж уже подружилась с медициной.

— То так вышло. Случайно… Теперь вижу, долго не вытерплю. Тяжко смотреть на больных. Я в детстве насмотрелась на больную маму. Да еще и теперь… В поле бы…

— Ну что ж… Учись пока в вечерней школе. А потом поедешь в город. Там встретимся.

— Нужна я тебе буду в городе! Там не такие найдутся…

Плыли уже больше часа. Но Олеся никак не могла успокоиться. Гриша никогда не думал, что письмо, которого он ждал с таким нетерпением, может причинить ей столько горя.

Вдоволь наплакавшись, Олеся достала платочек из рукава платьица, вытерла глаза и сказала тоном, не допускающим возражений:

— Поедешь завтра на рассвете. Александр Федорович едет поступать в институт и тебя отвезет. А сегодня всю ночь будешь играть мне на скрипке. Когда выучишься, будешь играть всем людям. А эту ночь играй мне, только мне!

Гриша грустно усмехнулся.

— Чудачка ты, даже когда я буду далеко от тебя, играть буду только тебе. Одной тебе! Я читал в книжке, что у всех музыкантов была любимая и они всю жизнь играли только для нее.

— А я у тебя любимая?

Крепко зажмурив глаза, Гриша кивнул утвердительно.

Вечером курсанты и работники МТС собрались на берегу озера под старой косматой березой. Всем хотелось в последний раз послушать своего музыканта.

Из-за елей, дружной хмурой ратью окруживших озеро, взошла горячая, чуть ущербленная луна. Черный лес сразу же отступил от берегов. И по воде побежала золотая дорожка. В самом конце ее едва заметной точкой чернела лодка. Оттуда вместе с тихим плеском волн доносились чуть слышные всхлипывания скрипки.

Луна медленно и величаво плыла по светлому звездному небу. И по мере того как она поднималась над озером, жалоба тоскующей скрипки все нарастала и нарастала… На берегу перестали шептаться. Прижавшись друг к другу, девушки молча смотрели на озеро, с которого тянуло чуть заметным прохладным ветерком. Ветерок этот тихо шевелил тяжелые косы берез. А скрипка то умолкала, словно переводила дыхание, то снова рыдала, как подстреленный, отбившийся от стаи журавль.

Мелкие, зыбкие волны с шелестом выбегали на песчаный берег, бросали к ногам девушек жалобные звуки и возвращались назад, чтобы принести что-то новое, еще более грустное…