Ведь, поскольку она участвует в этих собраниях, вероятно, уже не в первый раз, судя по тому, как хорошо ей известны их обычаи, что стоит ей отдать себя одному из этих танцоров или даже всем сразу? Кем может она быть, если не проституткой? Кто, наконец, все эти женщины, если не проститутки? Конечно — проститутки… даже в том случае, если они ведут двойное, так сказать, буржуазное существование, наряду с этим — явно проституционным. А вдруг все только что пережитое было просто-напросто гнусной шуткой, которую с ним разыграли? Шуткой, заранее предусмотренной, обдуманной, быть может, даже разученной на случай, если в собрание проникнет «непосвященный»? И все-таки, вспоминая теперь эту женщину, с первых шагов его так настойчиво предостерегавшую и ныне отдавшую себя во враждебную власть ради его спасения, — в голосе ее, в осанке и в величавых линиях ее тела он должен был признать нечто исключающее самое вероятие лжи. Или она только преобразилась и выпрямилась под впечатлением внезапного проявленная Фридолина? После всего, что с ним случилось этой ночью, Фридолин даже не подозревал, что он баюкает свое тщеславие, допуская вероятность и такого неслыханного чуда.

Бывают такие часы и такие ночи, думалось ему, когда мужчины в обыденной обстановке, лишенные всякой власти над другим полом, излучают странное, непобедимое обаяние.

Карета неуклонно ехала под гору, и, если бы она следовала обыкновенным маршрутом, ей бы давным-давно полагалось свернуть на Гауптштрассе.

Что собирались с ним сделать? Куда его везли? Неужели предстоит еще продолжение этой комедии? Если да, то какого рода? Быть может, все разъяснится? Радостная встреча совсем в другом месте? Награда за испытание, выдержанное с честью? Посвящение в тайное общество? Безраздельное обладание великолепной монашкой?..

Окна кареты были плотно закрыты. Фридолин попытался взглянуть — стекла оказались непрозрачными; попробовал открыть: дернул вправо, влево, — не поддаются! Такая же матовая и плотно пригнанная стеклянная перегородка отделяла его от кучерских козел.

Он начал стучать в стекла, звать и кричать, карета катилась дальше. Тогда он принялся за дверцу кареты: рванул ее раз, другой, — она упорно не поддавалась. Новые, настойчивые крики Фридолина смешались с грохотом колес и с воем ветра.

Теперь карета, подпрыгивая на ухабах, с удвоенной скоростью катилась под уклон. Фридолин, охваченный страхом и смятением, уже готовился выбить одно из матовых окон, когда внезапно карета остановилась. Обе дверцы, справа и слева, распахнулись одновременно, как на пружинах, предоставляя Фридолину иронический выбор между правой и левой стороной. Он соскочил, дверцы захлопнулись, и кучер, бесконечно равнодушный к судьбе Фридолина, погнал свою карету по чистому полю в ночь.

Небо заволокло. Неслись свинцовые тучи, свистел ветер. Фридолин стоял посреди снежной равнины, отливавшей голубоватым мерцанием. Он стоял один с распахнутой шубой поверх монашеской рясы, в шляпе пилигрима, и почувствовал некоторую жуть.

Две вереницы тускло мерцающих фонарей показывали направление города. Но Фридолин, сокращая дорогу, побежал напрямик по хрупкому снежному настилу и подался влево, в сторону, чтобы как можно скорее встретиться с людьми.

Промочив ноги, он добрался до узкого, почти неосвещенного переулка. Сначала он шел под скрипучими и шаткими заборами, потом добежал до угла, вышел на улицу пошире, где невзрачные домики перемежались с пустырями. Где-то на башенных часах пробило три. Ему повстречался человек. Он шел в короткой куртке, заложив руки в карманы, втянув голову в плечи и нахлобучив шляпу на лоб.

Фридолин встал в оборонительную позицию, но подозрительный бродяга неожиданно сам испугался и убежал.

«Что могло это значить?» — подумал Фридолин, но тотчас же сообразил, что сам он производит довольно странное впечатление.

Он снял свою оперную шляпу и застегнул на все пуговицы пальто, под которым до щиколотки трепалась монашеская ряса.

Он еще раз свернул и вышел на скромный проспект предместья. Какой-то прохожий деревенской наружности попался ему навстречу и почтительно поклонился, приняв его, видимо, за священника. Фонарный луч упал на дощечку с названием улицы, прибитую к угловому дому.

— Либгартсталь, — прочел Фридолин.

Значит, не так уж далеко от места, которое он покинул час тому назад. Одно мгновение он хотел вернуться и вблизи опасного дома выждать развязки. Однако он сейчас же передумал, справедливо взвесив что влипнет в новые опасности и ни на пядь не приблизится к решению тайны. Мысль о том, что сейчас, быть может, происходит в загородном особняке, наполняла его горечью, отчаянием, стыдом и страхом. Это состояние было невыносимо. Фридолин пожалел, что встречный бродяга сам обратился в бегство, а не напал на него, он пожалел, что не валяется сейчас под забором на пустынной уличке, с ножом, торчащим между ребер. Таким образом, эта бессмысленная ночь с ее аляповатыми, обрубленными приключениями получила бы хоть подобие смысла и завершения. Так просто, как ни в чем не бывало, вернуться домой — казалось ему смешным. Но ничто еще не потеряно: завтра опять будет день…

Только сейчас он вспомнил Альбертину, но с таким чувством, словно предстояло ее завоевать, словно он не мог и не смел назвать ее своею, пока не свяжет ее в одну цепь со всеми героинями сегодняшней ночи: с «избавительницей», с Пьереттой, с Марианной и проституточкой из переулка.

А не мешало бы разыскать нахала-студента, который задел его на улице, и вызвать на шпаги, а еще лучше — на пистолеты!.. Стоит ли церемониться с чужой жизнью, когда своя обесценена? Неужто он всегда должен будет рисковать жизнью во имя долга и профессионального самоотвержения и ни разу не поставит ее на карту во имя настроения, страсти или чтоб попросту померяться с судьбой?