Джейн Уотсон, теперь в раздражении из-за того, что ни одна из дам не удосужилась похвалить ее булочки с черникой, заявила, что им следует решить, говорить Тайлеру о том, что произошло в воскресной школе, или нет, так как у нее еще куча дел.

— Пусть Ора ему скажет.

Все знали, что Ора может сказать что угодно. Но Оры среди них сегодня не было, и она не знала подробностей.

— Это следует сделать Элисон, поскольку все случилось в ее дошкольной группе.

— Кто-то же должен ему сказать, — проговорила Дорис, жуя вторую булочку с черникой. — Я бы захотела узнать, если бы мой ребенок произнес такое. Но ему я говорить об этом не стану. Мне несколько наскучил Тайлер, откровенно говоря. Я пошла поговорить с ним о новом органе, а он посоветовал мне почитать книги какой-то католички, святой Терезы из Лизьё.

Джейн Уотсон коснулась пальцами своих сережек — сережки были похожи на красные пуговицы — и посмотрела на Элисон Чейз.

Но отчего же, собственно говоря, расплакалась Мэри Ингерсолл? Дамы снова принялись обсуждать эту проблему, и все согласно пришли к выводу: Ронда Скиллингс — а именно она первой донесла сей факт до ушей Джейн Уотсон — женщина не из лживых (хотя, надо сказать, она совершенно невыносима — вроде она единственная на всем свете получила докторскую степень!). А Ронда сказала, что Мэри Ингерсолл сказала, что Тайлер был с ней ужасно груб.

Тайлер никогда не бывает груб.

Ну что-то же случилось. А его маленькая дочка была груба, вне всяких сомнений. Печально. Сказать такое в воскресной школе! Элисон Чейз поплотнее натянула новый свитер.

— Погодите-погодите! — Она стала указывать пальцем на каждую из женщин, сидевших вокруг стола. — Энни, Бенни, ни гу-гу, — произнесла она, — схватим негра за ногу. Если крикнет, я сбегу. У его пяты — кто остался? ТЫ-Ы!

Тайлеру позвонит Джейн.

Дело заключается в следующем: то, что произошло с красавицей-женой священника, было истинной трагедией такого рода, что целиком и полностью захватила жителей маленького городка. Новорожденная крошка супругов Кэски только-только успела появиться на свет — а она была совершенно очаровательна, — розовощекая и пухленькая, она, казалось, просто упала с потолка Сикстинской капеллы, как говорила Мэрилин Данлоп, которая преподавала изящные искусства в Эннетской академии и побывала в Италии, а потом надоедала всем рассказами обо всем итальянском. Так вот, только-только прелестная крошка Джинни Кэски появилась на свет, как прошел слух, что Лорэн Кэски пережила нервный срыв и все еще плохо себя чувствует. Произошло что-то очень странное: в один непрекрасный день Лорэн Кэски, усадив в машину обеих девочек, отправилась в Холлиуэлл и неожиданно обнаружила, что не знает, где находится. Из телефона-автомата на автовокзале Лорэн позвонила мужу, который в это время был в своем кабинете в подвале церкви, а так как Скоги Гоуэн, уже оставивший юридическую практику и часто заходивший побеседовать со священником о рыбалке, как раз в тот момент находился в кабинете Тайлера, в город просочился слушок, что запаниковавший священник умолял жену прочесть ему любую вывеску поблизости, любой номер автобуса, какой она увидит, чтобы понять, действительно ли она находится на автовокзале в Холлиуэлле. Наконец, буквально умолив ее оставаться точно на том же месте, Тайлер поехал со Скоги на машине, чтобы ее забрать.

Лорэн стояла на краю тротуара, бледная и растерянная, но более того — она казалась уже «как бы отходящей в мир иной». Это было единственным способом описать то, что Скоги тогда почувствовал, — какой он смог придумать, разговаривая с горожанами. Скоги говорил, что священник был просто не в себе, усаживая жену в машину, проверяя, все ли в порядке с детьми. Когда Скоги позвонил ему попозже вечером, Тайлер поблагодарил его таким голосом, что понятно было — он удручен, и он сказал, что Лорэн переутомлена.

— Думаю, мы склонны забывать, как это бывает тяжело, — заверил Скоги священника. — Химические изменения в организме и всякое такое, когда рождается ребенок.

Он был смущен, и ему показалось, что Тайлер Кэски тоже испытывал смущение, когда ответил только:

— Да, это верно. Еще раз — спасибо вам.

В городе стали припоминать истории о послеродовых нервных срывах. Шерон Мерримен, после того как родила своего четвертого, слегла в постель в ноябре и не вставала до марта. У Бетси Бампус слезы катились градом по щекам весь первый год жизни ее двойняшек: в результате она получила обезвоживание. Такие вещи тяжело сказывались и на мужьях, но что же можно было с этим поделать? По крайней мере, никто не топил своих новорожденных в ванне, как время от времени приходилось слышать из других мест.

Лорэн Кэски не стала топить своих девочек в ванне, но она и купать их не стала. То, что с ней происходило, не имело ни малейшего отношения к детям. Она находилась в Бостоне, и ее должны были оперировать. Весной в телефонных разговорах стали повторяться очень тихо произносившиеся слова: «Уехала лечиться в Ханувер». Их же повторяли в разговорах и в бакалее, и в задних дворах, над грядками с расцветшими гиацинтами, причем женщины огорченно покачивали головами. Порой можно было услышать слово «парик».

Слово «рак» не произносилось. Ведь вспомните-ка, то было время, когда вы тотчас же с содроганием приравняли бы это слово к выражению «роковой конец». Даже несмотря на то, что примерно в то самое время, когда заболела Лорэн, журнал «Лайф» в передовой статье об этой болезни обещал новую надежду ее несчастным жертвам. Статья занимала не одну полосу, с фотографиями — чуть не во всю страницу — женщины, готовой к тому, что ее сейчас закатят в аппарат для облучения, и кое-кто, взглянув на эти фотографии, стремился поскорее перевернуть журнальную страницу, так как женщина на снимках, казалось, была в самом расцвете лет, а ее ждало нечто непреодолимое и ужасное, для некоторых гораздо более устрашающее, чем ядерная война, потому что источником болезни была сама природа, а жертвы выбирались наобум.