Мастер, по всей видимости, ждал его; он взглянул, кивнув ему, на часы, но, прежде чем заговорить с вошедшим, осведомился у меня, как мне показалось, недоверчиво, пишу ли я для газеты, и к недоверию примешалась пренебрежительность. Я не чувствовал желания открывать ему свою профессию, мне наскучили признания, и вообще это его не касалось. Мой альмандин я найду сам. А посему я сказал: «Нет», и так как меня больше не задерживали — небрежный жест сожаления и соответствующий учтивый поклон, я повернулся и пошел к выходу и уже за своей спиной, под звон колокольчиков, услышал, как мастер сказал клиенту, что, дескать, образцы готовы, остается только выбрать подходящий размер.

С горняком, в котором я увидел Атласа, мне пришлось в скором времени вместе работать; я уже говорил, что избавился наконец от своего провожатого и провел смену в шахте с одной бригадой, и Мартин Г. стал моим бригадиром. Я увидел в нем еще не одного мифического героя; засекая забой, он был Гераклом, впрочем, он был им и когда еще только поднимал молот.

Но об этом я еще расскажу.

Покинув лавку ювелира, я направился в гостиницу, где квартировал; но едва я переступил порог комнаты, как меня снова погнало из дому; у меня возникло желание, нет, то было не желание — меня непреодолимо тянуло на территорию рудника, несмотря на сумрачность раннего ноябрьского вечера и вопреки уверенности, что я, проблуждав несколько часов в нетерпеливом ожидании найти что-нибудь, всего-навсего повторю тот путь, что уже дважды проделал днем.

От центра города — два, от моего жилья три километра; я надел пальто и вышел из дому. Что я надеялся найти? Мою историю, вернее сказать — напасть на ее след. Она еще скрывалась в материи, и я рвался к ней, как рудокоп к руде. То есть я не знал, к ней ли я приближаюсь или только — опять-таки образно выражаясь — врубаюсь в пустую породу; я не знал, тут ли он вообще, этот пласт, — я снова оказался во власти медного царства и устремлялся, повинуясь, на его зов.

В таком состоянии не думаешь о времени дня, только вот час, признаться, был слишком неподходящий. Что мне нужно было на шахте? Я имел пропуск, позволявший мне входить на территорию предприятия, но меня могли спросить, что мне там понадобилось в такое время, и вот тут-то я приду в замешательство. Спуститься вниз, в шахту, я, разумеется, не мог, об этом я должен был бы уведомить заранее; рабочий процесс наверху — разгрузка вагонеток, разборка руды, перевозка — не столь интересен, чтобы о нем рассказывать еще и ночью; ворошить, бесцельно шатаясь, застарелые идеи — оно хотя привычное и небесплодное занятие, только у меня не было никакой идеи, одна маниакальная, нетерпеливая, можно сказать, даже ребяческая вера, что меня ждет история, и все дело в том, чтобы ее найти в нужный час, в нужном месте.

Итак, моя готовность найти историю взяла верх: я отправился в путь.

Горнорудное предприятие расположено на достаточном отдалении от города; его территория врезается в насыпь, образованную из шахтных отвалов, она примыкает с севера к гряде холмов, которые постепенно переходят в Гарц. Дорога, ведущая через предприятие, упирается в отвалы; окрестности теряются в полях. По обеим сторонам дороги старый поселок: прижатые друг к другу дома, желтые и красные клинкерные строения, одноэтажные, на две семьи, соответственно с двумя, расположенными рядом, входными дверями. Перед каждым входом три низкие ступени с изогнутыми металлическими перилами, которые придают им сходство с лестницей, в целом же строение своими массивными оконными ставнями, крупной каменной кладкой и узкими чердачными люками напоминает замок. Окна темные или занавешены; семь часов — время, когда, закончив ужин, сидят у телевизоров, собственно, продолжают сидеть, ибо сначала едят и смотрят, а потом смотрят и пьют. Внутри поселка четыре-пять фонарей; над воротами участка шахты яркий свет; с надшахтного копра уже ничего не было видно. Непроницаемая ночь; ни звезды, ни облачка. Я шагал и думал о ювелире, как он кивнул на черный полог, прикрывающий вход в мастерскую, — что это за образцы, о которых шла речь, и о каком размере оставалось договориться? Наверняка обручальные кольца, широкие, какие обыкновенно носят горняки, может быть, со скрытой гравировкой, возможно, без налога на золото, отсюда и таинственность. А что в качестве вознаграждения? Драгоценных камней здесь не находят, то ведь не Фалунские рудники, самое большее, что здесь попадается, — это кристаллы: черно-голубые или красноватые гипсы, хрупкие иглы на подушках песчаника, а также белая или голубая и красная кормовая поваренная соль в мелких взаимопроникающих кирпичиках, модельки поселений гномов. Еще находят окаменелости, отпечатки рыб пермского периода; я сам их видел не раз во время смены, правда в раздробленном виде, осколки, — при отбойке нет времени обращать внимание на вр о стки. Да ведь и они не дают знать о себе: лишенные пространственных измерений, это всего лишь образы в запечатанной книге сланца, чьи тонкие страницы раскрывает случайность — здесь в виде пневматического молота, который одновременно и разрушает их. Это всегда отпечатки одного и того же вида рыб: Palaeoniscus freieslebini, величиной с сельдь, задохнувшийся в тягучих известняках, с золотисто-фиолетовой чешуей, с большим глазом в золотом ободке, жадно хватающая пасть широко раскрыта, и бедное тело мучительно изогнуто кверху.

Неповрежденные куски пользовались большим спросом, но, как и кристаллы, они в любом случае ценились не столь дорого, чтобы приравниваться к стоимости золота для одного кольца, будь то десяток великолепных экземпляров, и ювелир, конечно же, не торговал ими. Или все же?.. Мелкие сделки; может, эти двое просто знакомые, но этому не соответствовала сдержанность, которая проглядывала в их обращении друг с другом, несмотря на браваду одного и услужливость другого, проба сил. Так что же тогда? И тут мне в голову пришла мысль до того смешная, что я сам невольно рассмеялся: а что, если вознаграждение было чем-то вроде jus primae noctus, права первой ночи?

Да нет, наверное, мужчина просто возместит солидную наценку — в этом вся сделка? Зря я так распалился. В одном из окон вдруг вспыхнул свет, из густой тьмы выступила комната и тотчас стала центром мироздания. Комната, сходная своим убранством с комнатами других семей квалифицированных рабочих: кушетка в углу — желто-коричневая искусственная кожа и тканый мех; торшер и круглый стол, пивная бочка — домашний бар, стенка с задвинутыми ящиками, на одной из ее полок коллекция пивных кружек с крышками, на стене кузнечная работа — здесь на листовой меди встающий на дыбы конь. Молодая женщина накрывала на стол, ставила разноцветное блюдо, пышно украшенное гарниром, конечно, ждали гостей, и она принарядилась: черный с золотой нитью пуловер, светлая в складку юбка, свежая прическа. Среднего роста, она казалась еще стройной, правда, фигура начинала полнеть, это было видно, но в модную одежду ее еще можно было втиснуть. Переносной ящик с пивом; последний раз протираются бокалы, и вот уже в комнату входят двое — опять этот тип мужчин, олицетворение мужской силы. У одного в руке букет цветов в газетной бумаге, но, прежде чем он успел вручить его хозяйке, второй уже кинулся к окну, растворил его и запахнул ставни — словно бы все трое опасались, что их могут подловить на чем-то непристойном.

Непроницаемая ночь; ставень плотно притворен. Что подтолкнуло их закрыть его и почему так поспешно? Откуда этот страх перед чужим глазом? Меня он видеть не мог, и ничего предосудительного встреча как будто не заключала в себе. Я все же попытался заглянуть в комнату; я действительно подошел к окну, осознавая при этом всю смехотворность положения, в котором рисковал очутиться, в случае если бы меня обнаружили; могло дойти и до тумаков. Створы плотно прилегали. Меня так и подмывало приподнять ставень на петлях, и, только когда я в самом деле прикоснулся к нему и пальцами ощутил рифленое дерево, ко мне пришло отрезвление.

Три месяца спустя я был в гостях; мой бригадир, тот самый Мартин Г., с бригадой которого я спускался теперь в шахту один, без провожатого, пригласил меня после смены к себе, в «высотный дом забойщиков на бульваре» — так именовалось место публичного гуляния вокруг рынка, обязательное для всех карликовых столиц, было такое, разумеется, и в М. Приглашение совпало с одним случаем, и, очевидно, сам этот случай послужил поводом к приглашению: Г. отколол из сланцевого куска цельную медную сельдь (так забойщики называли окаменелую рыбу), прежде чем этот кусок погиб вместе с вростком в рудничной вагонетке. Это произошло во время последнего забоя перед перерывом: он, Геракл, одолевший Ипполиту, привалился всем телом на внезапно перекосившийся рудный пласт, наискось от очистного забоя, и, отвесно держа в своих мощных руках молот, врубился в породу, но тут он, должно быть, увидел в отбитом перед этим куске сланца сверкание плавника, — он отставил свой молот и осторожно, словно преображенными руками, извлек сланцевую пластину из осыпи как раз перед самым ковшом и бережно, припадая на пятки, отнес ее в сторону; с уверенностью, какой ее знает только мечта, он нащупал тончайший зазор, единственный среди сотен других, тонких как волос, который открывал проход к вростку: движение руки, подобное ласке, тихий хруст, расщепленная пластина — и осторожные пальцы, высвобождая чешуйку за чешуйкой, извлекли тело из темницы. Золотисто-фиолетовое сверкание в кольце лампочек на наших шлемах; распечатанное существо, казалось, дышало, глаз выскочил из черно-серой плоскости, хватающая воздух пасть, трепещущие плавники, эти страстные водные крылья, которые уносят в небо пенистых гребней, — и из-под медленно ускользающих рук выступил погребенный под толщей двухсот миллионов лет дивный образ, и я видел, как он ожил. Принцесса-рыба; это была мечта. Название тотчас пришло мне на ум, когда я представил, как происходило запечатывание и на немом камне возникал прелестный образ, первозданный, хрупкий и царственный. Принцесса-рыба. Она была одета в чистый металл, сжатая под тяжестью веков до следа, каждая чешуйка, казалось, отливала своим блеском, чудно фиолетовые скорлупки, — каким же ювелиром все-таки было время! Горняки сидели на корточках вокруг нее и молча жевали; перерыв длился десять минут, и каждый распоряжался временем, как хотел, его действия не касались других, как и вообще под землей самая строгая дисциплина труда соединяется у горняка с решительной свободой действий. «Хороша! — сказал Манфред. — Медная сельдь», и прибавил, по достоинству оценивая, что, дескать, за нее можно смело просить фунт. Бернд согласился с ним. Бригадир, однако, возразил. «Это, — сказал он, — для моей красивой женки, она как раз хотела что-нибудь такое повесить рядом со стенкой», и тут он обратился ко мне: «Пойдем со мной!» Я спросил: куда, он ответил: «Ко мне» — и, бережно завернув находку в свою куртку (потом, до конца смены, он работал обнаженным до пояса), в изысканных выражениях предложил мне выпить с ним кофе у него дома и отужинать.