Так жили они еще миллионы лет.

Не только у Океана и Тетии, но и у другой четы титанов, у Япета и Фемиды, были дети — двое сыновей. Они звались Прометей и Эпиметей, и, хотя с виду походили друг на друга как родные братья, Прометей по нраву своему и повадкам разительно отличался и от брата, и от прочей родни. Если Эпиметей, довольный и сытый, любил валяться в тусклом свете дворца-пещеры, снова и снова перебирая в памяти восхитительные яства на недавнем пиру у Кроноса, то для Прометея такое существование было непереносимо. Поэтому он, когда только мог, потихоньку спускался на землю, чтобы там носиться взапуски с ветром по знойным степям Юга или заснеженной тундре Севера и при этом орать во все горло, хохотать и петь. Он знал, что Кронос все это запретил, но иначе просто не мог. Его брат Эпиметей, глядя на него, только качал головой.

— Зачем ты, брат мой, предаешься этим глупым, бесцельным забавам? — укоризненно спрашивал он.

— Не знаю, брат мой, — отвечал Прометей, — только невмоготу мне все время лежать и дремать.

В один прекрасный день, когда Кронос, как обычно, летел по небу на железной звезде, а остальные титаны дремали в своих дворцах, Прометей, утомившись от плаванья по морю у берегов Африки, лежал в лесу на острове Крит, будто в огромной зеленой постели. Он очень устал, ни о чем не думал и хотел поспать. Он повернулся на бок, но, как только закрыл глаза, вдруг увидел прямо перед собой в зеленой бесконечности крошечную красную звездочку, рядом с ней вторую и третью. Такого чуда он еще не видывал, а потому лежал не шевелясь, чтобы ненароком не раздавить эти звездочки.

— Что это! — воскликнул он в восхищении. — В жизни не зрел я такой красоты!

Не успел еще отзвучать этот возглас, как Прометей услыхал возле самого своего уха чей-то тихий голос.

— Благодарю тебя за эти слова, дитя мое, — шептал голос. Что за странность: голос был молодой и в то же время древний, и звучал он так, будто говорили возле самого Прометеева уха, и все же доносился откуда-то из неведомой дали.

— Кто ты, говорящий со мною? — удивленно спросил Прометей.

— Я Гея, Земля, ваша общая мать, — сказал голос, — а ты Прометей, старший сын Япета и Фемиды. Все они меня позабыли, ты же часто бываешь у меня, а потому ты мне люб.

— Отчего же ты тогда не покажешься мне, бабушка? — спросил Прометей.

— У меня много обличий, — отвечала Гея, — ты зришь меня в виде моих степей и лесов, а сейчас — в виде любимейших моих созданий, цветов. Погляди только, как их много и какие они пестрые!

— Я вижу только три, и все они красные, как вечернее небо, — отвечал Прометей, — других цветов я не замечаю.

— Ах, ведь ты дитя титанов, и твои глаза не зорки, — вздохнула Гея. — Они привычны лишь к огромным пространствам морей и солнц и не способны различать что-либо мелкое и тонкое. Как тебе вообще удалось обнаружить эти три розы?

Прометей беспомощно развел руками.

— Не знаю, бабушка, — ответил он. — Я собирался заснуть, закрыл глаза и вдруг увидал это чудо, которое ты называешь розами.

— Ты прикрыл глаза, они сделались маленькими, — сказала мать Земля, — но не настолько маленькими, чтобы воспринять тысячекратную пестроту, которую я рассыпала по здешнему лесу: вереск, маргаритки, вероника, тимьян, мята, шалфей, аврикула, борец, герань, волчник и шафран — это если называть лишь самые яркие. Мой ковер, который тебе видится сплошь зеленым, на самом деле гораздо пестрее, чем самая яркая радуга доброго дядюшки Океана.

— Ах, если б я только мог увидеть это великолепие! — вскричал Прометей.

— Не желай этого, — возразила Гея, — не то придется тебе видеть и много страшного.

— Коли можешь ты, бабушка, дать мне такие глаза, меня не испугает и самое страшное, — с горячностью возразил Прометей.

Тут он почувствовал словно бы легкое прикосновение чьей-то руки, и вот среди бесконечной зелени перед ним закружился вдруг, одуряя тысячью ароматов, хоровод из синих, желтых, оранжевых, лиловых, белых, коричневых и красных звезд и солнц. В тот же миг между уходящими ввысь зелеными стволами и кронами замелькала, запорхала какая-то пестрота; то взвиваясь вверх, то падая вниз, этот пестрый вихрь еще ярче искрился в блеске солнца, нежели ковер на земле, и оглашал лес ликующим хором голосов — свистящих, щебечущих, чирикающих и поющих. Одновременно с цветами Прометей узрел и птиц, и ему показалось, будто его собственное сердце, потрясенное всем, что он сейчас впервые увидел и услышал, стало таким же пестрым и полным звуков, как лес вокруг.

— Как же прекрасен твой мир, о мать Земля! — возликовал он.

Но не успел он договорить, как увидел, что из ветвей на прыгающий желто-синий комочек ринулось нечто серебристо-серое; пение смолкло; раздался отчаянный, сдавленный писк, и синий комочек разлетелся в стороны, оставив после себя красное пятно, расплывшееся среди зелени. Птицы молчали. Серебристо-серый зверек — то была куница, задушившая маленькую синичку, — скользнул по стволу и скрылся.

Красное пятно стало черным.

Птицы все еще молчали.

Прометей догадался, что произошло нечто страшное.

— Что это было? — в растерянности спросил он. Ему еще не случалось видеть смерть, ибо титаны были бессмертны, как неживой мир вообще.

— Это был всего только сон. Забудь его, дитя мое, — тихо произнес древний голос — теперь он казался совсем слабым и старым. В тот же миг Прометей опять почувствовал, как что-то легко коснулось его лица, и все краски сразу исчезли, поглощенные сплошным морем зелени — листвы и мхов. Исчезли и три розы. Тогда Прометей понял, что мать Земля хочет снова отнять у него дар острого зрения, и он воскликнул: