— Разве ты не должен смотреть за жрицей? — поинтересовался Квикка.

Скальдфинн рассердился:

— Не называй ее так. Она просто говорит, что она жрица. Ее никто не посвящал в жрицы.

Бранд огляделся, словно удивляясь, что Свандис здесь нет.

— Вроде бы да, — пробормотал он. — Как только гляну на нее, меня в холод бросает. Дочь Ивара Бескостного! Я прекрасно знал, что она существует, об этом шло много разговоров. Но я просто надеялся, что вся семейка, весь корень истреблен.

— Но ты должен за ней смотреть, — настаивал Квикка. Он испытывал сильные земляческие чувства к Ханду, ведь они родились и выросли в каких-нибудь двадцати милях друг от друга. Коль скоро Ханд и его хозяин Шеф приняли эту женщину, никакие правила и традиции Пути не имели для Квикки большого значения.

— Она в полной безопасности, — сказал Озмод. — Я бы сказал, домой сама прибежит.

Он тоже протянул свою кружку улыбающимся хозяевам.

— Я знаю, что в некоторых городах если женщина будет шляться, ей в конце концов наденут мешок на голову и изнасилуют в каком-нибудь тупике. Но не здесь! Как только тебя увидят, отрубят руки и еще кое-что. А люди кади есть повсюду.

— Вот проклятая баба, — прорычал Бранд. — Может, она как раз и ищет шестерых пьяных матросов.

Скальдфинн взял кружку Бранда и отлил себе половину содержимого.

— Эту женщину я и сам не люблю, — сказал он, — но тут ты ошибаешься. Шесть пьяных матросов не составят и десятой части того, что она пережила. И ей это совсем не понравилось. Но домой она наверняка прибежит, — примирительно добавил он. — У нее нет выбора. Ни слова не говорит на их языке. Ни на одном из их языков. — Он повернулся и заговорил с хозяевами на ублюдочной латыни с примесью арабских слов, которая, как он догадался, была их родным диалектом.

В прохладном дворике неподалеку от душной комнатенки, где сидели мужчины, Свандис расположилась на скамеечке, поглядывая на окруживших фонтан женщин. Она не торопясь поднесла руку к чадре и сняла ее с лица, откинула назад капюшон. Ее медного цвета волосы рассыпались, контрастируя со светлыми ледяными глазами. У некоторых из окружающих ее женщин перехватило дыхание. Но не у всех.

— Значит, ты говоришь по-английски, — сказала одна из них. Она, как и другие, тоже отбросила чадру. Свандис взглянула на говорившую и обнаружила, что у той пепельные волосы, зеленые глаза и кожа почти такая же белая, как у нее самой. Еще Свандис обнаружила, что эта женщина удивительно красива. С ранней юности Свандис привыкла быть центром всеобщего внимания. Она была вынуждена признаться себе, что в присутствии такой женщины ей бы это не удалось.

— Да, — ответила она тоже по-английски. — Но не очень хорошо. Я датчанка.

Женщины переглянулись.

— Многих из нас угнали в плен датчане, — сказала первая. — Продали нас в гаремы богатых людей. Некоторым из нас здесь неплохо — тем, кто умеет использовать свое тело. Другим хуже. Нам нет резона любить датчан.

Пока она говорила, не затихал шумок одновременного перевода с английского на арабский. Свандис поняла, что окружавшие ее женщины говорят на разных языках и происходят из разных стран. Но при этом все юные и красивые.

— Знаю, — сказала она. — Я дочь Ивара Рагнарссона. — На этот раз выражение страха на лицах сменилось выражением ненависти. Руки потянулись под глухие накидки. Первая девушка раздумчиво вытащила из своих пепельных волос длинную стальную заколку. — Я знаю, кем был мой отец. Я знаю, что он вытворял. Мне тоже довелось это пережить, но еще хуже было моей матери.

— Как такое могло случиться с тобой? С датской принцессой? С принцессой похитителей женщин?

— Я расскажу вам. Но позвольте мне поставить условие. — Свандис оглядела кружок из дюжины женщин, пытаясь определить их возраст и расу. Половина из них северянки, отметила она, но есть с оливковой кожей, как у жителей Кордовы, одна почти желтокожая, а откуда остальные — она даже не могла понять. — Условие, что каждая из нас расскажет остальным, что у нее было в жизни самое худшее. Тогда мы поймем, что мы все должны быть заодно. Не англичанки, не датчанки, не арабки. Просто женщины.

Пока шел перевод, слушательницы искоса посматривали друг на друга.

— И начну я сама. Я расскажу вам не о том дне, когда я утратила невинность в обмен на краюху черствого хлеба. И не о том дне, когда я похоронила всех своих близких сразу, в одной могиле. Нет, я расскажу вам о том дне, когда умерла моя мать…

К тому времени, когда последняя женщина окончила свой рассказ, солнце ушло с внутреннего дворика и тени удлинились. Девушка с пепельными волосами не в первый раз утерла с лица слезы и властно махнула рукой в сторону галереи у фонтана. Оттуда появились молчаливые евнухи, вынесли маленькие столики с фруктовыми вазами, кувшинами холодной воды и шербета и снова исчезли в тени, дабы и дальше стеречь собственность своих хозяев.

— Ладно, — произнесла она. — Значит, мы все заодно. Даже если ты датчанка и дочь маньяка. А теперь расскажи нам то, что мы хотим узнать. Что привело тебя сюда? Кто такой этот одноглазый король? Ты его женщина? И почему ты носишь такую странную одежду, как у жрецов, о которых все говорят? Они приняли тебя в жрицы? Какого бога?

— Сначала я должна сказать вам одну вещь, — ответила Свандис, понизив голос, хотя была уверена, что ни один из стражников не понимает ее языка. — Бога нет. И Аллаха тоже нет.