Калигула замолчал, оглядев присутствующих. Все сидели с опущенными головами. Он продолжил:

— Каждый из вас получит копию проекта решения сената, и я жду от вас предложений о путях проведения реформы. В конце скажу несколько слов о штрафах: для плебеев достаточно будет десяти ударов плетью, но богатым нарушителям закона грозит в лучшем случае изгнание и потеря половины состояния, а при тяжелых проступках — смертная казнь и продажа семьи в рабство. Это все.

Когда в следующем году началась налоговая реформа, популярность Калигулы заметно упала, особенно среди тех, кого она коснулась: мастеров, торговцев, поденщиков, а также нищих, воров и сводников, которые сначала не хотели верить в свои новые обязанности. При этом распоряжения вывесили по всему городу, а тем, кто не умел читать, содержание пересказывали.

Все это, как и многие другие идеи Калигулы, преследовало далеко идущие цели. Конечно, он знал, что с мелких торговцев, сводников и проституток много не возьмешь, но новый закон развязывал ему руки для открытой борьбы с богатыми людьми. Кто не проявил достаточной сообразительности, поплатился своим состоянием или даже жизнью.

Состоятельные семьи принимали соответствующие меры. Тому, кто был богат, но не занимал высоких должностей, приходилось проще. Они отправляли свои деньги в провинции — Лузитанию, Армению, Месопотамию… Там вырастали роскошные виллы, которые скрывающиеся обживали под чужими именами, надеясь переждать страшные времена. Сборщики налогов и там обнаруживали беглецов, однако случалось такое не часто, да и подкупить служителей закона не составляло труда. Тяжко пришлось тем, кто занимал видные посты или происходил из известного рода. Многие пытались избежать смерти, составляя завещание, в котором треть или половину имущества отдавали императору.

То, что при этом можно было просчитаться, доказывало случившееся с Секстием Помпеем. Этот очень богатый человек достиг шестидесяти лет, похоронил жену и обоих детей. Теперь он жил один, любил хорошую еду, развлечения и собрал большую библиотеку. Все, к чему он стремился, — в полном покое наслаждаться всем этим и, когда придет его время, мирно умереть в своей постели.

Рим покидать он не хотел и поступил как нельзя более разумно, обратившись к Каллисту. Секретарь императора незамедлительно принял Помпея, поскольку таким богачам не пристало ждать долго. Он открыто изложил свое дело.

— Но ведь это совсем просто! — воскликнул Каллист. — Тебе не надо думать о семье; император, конечно, знает об этом. Я устрою тебе аудиенцию, и ты скажешь Калигуле, что почтешь за счастье завещать свое состояние ему. Подбери соответствующие благодарственные слова; упомяни обязанности истинного римлянина по отношению к принцепсу, подчеркни, что это твоя свободная воля. Ты можешь также вскользь пожаловаться на слабое здоровье и то, что врачи тебе дорого стоят. Ведь это действительно так? Кроме того, я бы уже сейчас сделал ему маленький подарок, скажем, миллион сестерциев…

— Для меня это немного, — сказал Помпей. — И ты думаешь, что тогда император оставит меня в покое? Я имею в виду до того момента, как… как придет мое время?

Каллист улыбнулся:

— За кого ты принимаешь нашего принцепса? За вымогателя или даже за убийцу?

Помпей побледнел.

— Нет, во имя всех богов, конечно нет! Я это так сказал, не подумал…

— Да я ничего и не слышал.

Император пригласил Помпея на обед. Он находился в прекрасном расположении духа, смеялся, шутил и несколько раз справился о здоровье гостя.

— Для шестидесятилетнего ты выглядишь очень бодрым. Не собираешься жениться еще раз?

— Нет, император. Я живу теперь лишь воспоминаниями и хотел бы провести последние годы в уединении, изучая исторические труды. Да и здоровье мое оставляет желать лучшего. Я уж и не знаю, сколько еще времени боги отпустили мне.

Калигула узнал от Каллиста о размерах состояния своего гостя. Оно насчитывало триста миллионов сестерциев, и пока Помпей был жив, эти миллионы принадлежали ему. О старике грустить некому, рассуждал император, завещание составлено… К чему тогда ждать?

Калигула громко рассмеялся, и Помпей испуганно поднял на него глаза.

— Что тебя так развеселило, император?

— Мысль о том, что я в любой момент могу отрубить тебе голову. Надо только кликнуть преторианцев, и — опс!

Калигула провел указательным пальцем по своей тонкой шее. Помпей замер в ужасе, а император продолжил:

— Конечно, я этого не сделаю. Зачем? Человек, который все свое состояние завещал императору, заслуживает всяческого уважения. К тому же ты сказал, что не совсем здоров. Больные достойны сочувствия, не так ли? Выпьем еще вина, а потом ты должен меня извинить.

Помпей облегченно вздохнул. Это была не очень удачная шутка, вот и все.

Император сам налил гостю вина.

— Этому фалернскому десять лет! Выпьем за Рим, наших богов и твое здоровье!

Помпею вино не понравилось: у него был какой-то странный привкус. Он, во всяком случае, пил и получше. Вдруг желудок охватило огнем, у старика вырвался глухой стон, кубок выпал из рук, и откуда-то издалека до него донесся голос императора.

— Что случилось, Помпей? Вино не пошло тебе на пользу?