— В ближайшие три дня никаких движений! Если боль усилится, сразу посылай за мной.

— Как это могло случиться? — спросила Марсия, когда врач ушел, с упреком глядя на Авла.

Тот виновато опустил голову.

— Так получилось, госпожа, что я… я взял молоток и…

Херея тут же вмешался:

— Ты рассказываешь неправильно, Авл. Я уже стоял на крыше. Нагнувшись к тебе, я потерял равновесие и рухнул. Ведь так все было?

Авл облегченно вздохнул:

— Так точно, трибун!

Несмотря на сильную боль, Херея чувствовал облегчение. Теперь он сможет смотреть другу в глаза, а это стоило сломанной ноги.

Каждый сенатор во время судебных процессов мог выступать в качестве защитника, хотя во многих случаях, когда обвинял император, дело это было весьма опасное.

Один дальний родственник попросил о такой услуге Сенеку.

Его обвиняли в неуплате налогов, он же утверждал, что один из его вольноотпущенных рабов сам за его спиной вел дела и подделывал бумаги. Сенека собрал доказательства невиновности родственника, выступил с длинной отточенной речью, и ему удалось спасти своего подзащитного. Калигула выслушал две трети речи, а потом молча встал и ушел.

Поэт в тот же день обратился к Каллисту, что в данной ситуации было единственно правильным. Тот принял Сенеку с мрачным выражением лица.

— Я слышал, что император разгневан твоей речью. Иди домой, Луций Сенека, и ложись в постель. Если в ближайшие дни он не тронет тебя, отправляйся лечиться куда-нибудь подальше.

Сенека послушался совета. Он позвал Евсебия и все рассказал ему. Врач приготовил для него потогонное средство. Потом они зарезали курицу и испачкали ее кровью несколько платков, которые бросили рядом с постелью.

На следующий день явились преторианцы. Евсебий преградил им путь к постели.

— Вы хотите схватить умирающего или, может быть, заразиться от него? У Сенеки последняя стадия болезни легких, и будет чудом, если он переживет осень.

Преторианцы доложили обо всем императору. Калигула наморщил лоб:

— Я это уже не раз слышал. Что-то он долго умирает… Не разыграл ли он вас?

— Нет, император, — заверил трибун. — Сенека лежал весь в поту, а на полу я заметил платки в кровавых пятнах.

— Хорошо, тогда скоро он отправится к Орку. Мнит из себя великого оратора, потому что два-три сенатора похлопали ему в ладоши. Мне аплодируют тысячи.

Сенека выждал еще неделю. Он обсудил с Евсебием место лечения.

— Что касается болезни легких, врачи расходятся во мнениях. Одни рекомендуют морской воздух, другие расхваливают целительные свойства горного, а ты сам уже побывал в Египте.

— Евсебий, ты ведешь себя так, будто я действительно болен. Я притворялся, чтобы спасти жизнь.

— Все же ты не совсем здоров: часто кашляешь, иногда тебя лихорадит, быстро устаешь и жалуешься на потерю аппетита. Прежде всего, я беспокоюсь, как ты перенесешь зиму. Холод и сырой воздух могут убить тебя.

— Не холодная зима грозит мне гибелью… Что ты думаешь о Сицилии? Зимы там мягкие, и воздух свежий. Через несколько дней я мог бы уже быть там.

Евсебий кивнул:

— Мне поехать с тобой?

— Да, твое присутствие не повредит, если меня там найдут.

Перед отъездом Сенека навестил Ливиллу. Она грустно улыбнулась.

— Это настоящее чудо, что ты еще жив… что мы все еще живы.

— Да, но все может измениться в любой день.

— Почему ты ничего не хочешь предпринять? — накинулась на него Ливилла. — Или ты готов как баран пойти на заклание? Стоицизм — это хорошо, но ты, Луций, похоже, вообще ни о чем не хочешь думать.

«Сейчас она похожа на Агриппину, — подумал Сенека. — Все-таки сестры есть сестры».

— У нас была любовь, — сказал поэт, — и что с ней стало? Когда мы видимся, сразу начинаем спорить, когда я хочу тебя поцеловать, ты отстраняешься, говоришь, что есть дела поважнее.

Лицо Ливиллы смягчилось:

— Но ты ведь понимаешь, Луций, мы боремся за свою жизнь! Не только ты и я; есть много людей, которые не собираются дать тирану раздавить себя. Присоединяйся к нам. Мы должны что-то сделать, и сделать быстро!

Сенека стоял на своем:

— Из меня плохой заговорщик. Я поэт и философ и буду вам только в тягость.