— Да нет, что ты, — ответил он негромко.

— Она хитрованка, каких поискать, — сказала Дона знающе.

Найл отчего–то почувствовал себя виноватым.

— Я, вероятно, тоже.

— Ты? Скажешь тоже!

Девочка обхватила Найла за руку и склонила ему голову на плечо.

В тот вечер, когда укладывались спать, отец сказал:

— Завтра отправляемся домой.

— Завтра?! — В голосе Найла слышались удивление и разочарование.

— Ты что, не хочешь домой?

— Почему, хочу. — Голос Найла звучал без особой уверенности. — А может, все же можно задержаться еще на денек–другой?

Улф положил ладонь на голову сыну.

— Думаешь, тогда ты будешь готов отправиться?

— Д–да, — опять же неуверенно выдавил Найл.

Отец, насупив брови, посмотрел на сына, покачал головой.

— Ты хотел бы остаться здесь?

— А то нет! — с готовностью воскликнул Найл. — Если бы все наши перешли сюда вместе с нами.

Улф покачал головой.

— Это невозможно.

— Но почему, отец? Тебе здесь что, так уж худо?

— Почему же. Просто я не думаю, что смог бы здесь прижиться.

— Почему?

— Не так просто это объяснить. — Отец со вздохом улегся на постель и закутался в одеяло. — Но если хочешь, оставайся, я пойду один.

— Ну зачем уж так! — воскликнул сын пристыженно.

— А что? Обратную дорогу я знаю. Хамна вызвался меня проводить до дальнего конца плато. А там до дома уж рукой подать.

— А я что, останусь здесь?

— Тебя можно будет забрать позднее. Стефна говорит, что очень была бы рада, если б ты погостил.

Соблазн был велик. Остаться в доме, где живет очаровашка Дона — почти сестренка, каждый день видеть Мерлью…

— А что венценосец?

— Как раз он это и предложил.

— А что ты об этом думаешь?

— Я б хотел, чтобы у сына была своя голова на плечах…

Через несколько минут дыхание Улфа стало ровным и глубоким: заснул. А у Найла всякое желание спать пропало. Через прикрывающую дверной проем занавеску цедился свет единственного светильника, словно живые, разгуливали по потолку тени. Откуда–то со стороны коридора доносились приглушенные голоса, отрадный звук шагов; мимо проходили по своим делам люди. До полуночи оставалось еще часа два, а в целом дворец Каззака, похоже, вообще не утихал до самого рассвета. При отсутствии дневного освещения чувство времени как–то смещается, а с ним и часы, отведенные для сна.

Остаться–то как хочется! В пещере он, по сути дела, и не нужен. С той поры как Вайг выдрессировал муравьев и осу, охота стала скорее развлечением, чем необходимостью. В нескольких милях от пещеры изобилие пищи. Сам Найл, как сказал Улф, может возвратиться сразу, как захочет. Почему бы не задержаться здесь на несколько недель или месяцев… а то и дольше?

Очень хотелось найти какую–нибудь достаточно вескую причину. Но не давала покоя мысль, что семья без него осиротеет. Тогда Найл задумался над тем, что именно его здесь держит. Первый довод, совершенно неоспоримый: Мерлью. Вспомнилось жаркое прикосновение ее губ и то, как покусывают ухо беленькие зубки. Представилась тесная близость стройных ног, и сердце зашлось от неуемного, беспричинно–радостного чувства.

Позволил себе помечтать о том, как, может, возьмет Мерлью в жены, а то еще и усядется со временем на трон Каззака. И вот тут–то в груди шевельнулось вдруг сомнение. Вспомнились слова Айрека: «А здесь, кроме еды, и заняться толком нечем…» И Найл не на шутку задумался: а каково это — год за годом сидеть под землей? Дома он, по крайней мере, волен покидать жилище и приходить когда вздумается. Там наверху ждал постижения целый мир. Мир чудес наподобие той страны муравьев или исполинской крепости на плато. Здесь же только тем и живут, что трусливо прячутся от смертоносцев.

Картина вырисовывалась совершенно ясная. Живи он в этом городе, дни протекали бы в сытости и благополучии. Родившийся здесь ребенок мог вырасти, состариться и умереть, ни разу в жизни не испытав бередящего чувства постижения нового. Отчего Дона так набрасывалась на него с расспросами о жизни в пустыне, путешествии в страну муравьев? Потому что для нее все это олицетворяет мир, исполненный и опасности, и одновременно с тем захватывающих возможностей. Для детей подземного города каждый день жизни здесь — лишь нудное, неизменное повторение предыдущего, привычка.

Вот в чем дело, внезапно уяснил Найл. Вот оно что: привычка. Привычка — тяжелое теплое одеяло, грозящее удушьем. Убаюкивает ум, нагнетая неизбывное чувство смутного недовольства. Сдаться во власть привычки — значит застыть на месте, утратить способность к изменению, развитию…

Донесшийся из–за стены приглушенный смех отвлек от раздумий: по коридору гонялись друг за другом двое ребятишек. Снова вспомнилось об играх в большой зале, О Мерлью. Окрепшая было решимость мгновенно улетучилась. О какой скуке может идти речь, если он каждый день будет видеть Мерлью?