Впереди шел Дейв, и мне было гораздо спокойнее: он будто разделил со мной часть непосильной ноши. Пробираться по пустым улицам было страшно, ведь за каждым углом нас могла поджидать опасность, черные витрины магазинов будто скалились нам вслед выбитыми стеклами.

В южной части Центрального парка мы наткнулись на два десятка охотников и отсиделись в здании кафе, пока те, еле-еле волоча ноги, прошли мимо. Эти казались еще слабее предыдущих. Они были разных возрастов: от подростков до почти стариков; на них была зимняя одежда, так что, скорее всего, катастрофа застала их на улице, а не в помещении. Стало страшно оттого, что между нами и ними не было особой разницы: просто в нужное время мы оказались под землей. Охотники шли из последних сил, их лица ничего не выражали. Мне страшно хотелось выйти и дать им несколько бутылок воды из кафе. Но я сдержался. Мне ведь только шестнадцать. И не надо лишать себя преимущества, не надо пренебрегать инстинктом самосохранения.

– Похоже, ушли, – сказал Дейв, выглянув наружу.

– Может, побудем здесь еще? Ну хоть чуть-чуть? – попросила Мини.

– Почему нет, – ответил я.

Мы остались в кафе и с удовольствием открыли по баночке колы. Позади был лишь километр, максимум – два. А казалось, что сил больше нет. На каждом шагу поджидала смерть, будто на войне. Нам предстояло сделать серьезный круг: пойти сначала на восток и на север, потом на запад и снова на север, – чтобы обогнуть опасный Центральный парк.

– Нью-Джерси… – задумчиво произнес я.

Дейв эхом повторил:

– Да, Нью-Джерси…

Никому не хотелось разговаривать, но и молчать было нельзя.

– Так хочется в горячий душ! В настоящий горячий-прегорячий душ!

– Да! И голову вымыть как следует, – добавила Анна.

– И побриться.

– И телик посмотреть.

Мини была в своем репертуаре. Я улыбнулся:

– Да, я тоже хочу телик посмотреть.

Друзья болтали о чем-то, а я наблюдал за ними и думал, насколько сильно они изменились со времени той поездки в метро. Мы все изменились.

Пожалуй, больше всех изменился Дейв, особенно после вылазки в город. Он ходил по улицам разрушенного Нью-Йорка совершенно один и занимался там непонятно чем. Но мне и не хотелось знать чем именно. Вариантов было много. Может, он просто сидел в кабине пожарной машины или в каком-нибудь магазине и плакал. Странно, почему мне совсем не интересно, где он провел почти два дня? Да какая мне разница, чем он занимался и где был, – это его личное дело. Лезть к нему с вопросами – все равно что просить Анну почитать вслух дневник или расспрашивать Мини, о чем она думает. Но вернулся Дейв совсем другим. Может, он видел смерть – такую, как видел я…

Анна что-то писала в блокноте – мне нравилось, что даже в такой ситуации она не меняет своих привычек. Хотелось верить, что эти записи помогают ей отвлечься от происходящего, перенестись в другой мир. Она заслужила это право. Анна чуть прикусила губу, склонившись над блокнотом, и мне показалось, что вновь запахло клубникой. Я смотрел на ее яркие губы, на длинные ресницы, на то, как она сосредоточенно пишет, и хотел снова поцеловать ее. Только вот вряд ли я когда-нибудь сделаю это…

Мини. За это время она стала мне дороже всех. Она всегда была рядом – и никогда не мешала, она знала цену вещам – и готова была отдать последнее, она не разбрасывалась эмоциями – и была способна на настоящий поступок. Иногда она наблюдала за мной. Так, как я наблюдал за Анной. Я впервые заметил ее взгляд еще в лагере ООН и понял, что нравлюсь ей. Эти воспоминания заставили меня покраснеть. Я больше не хочу быть подростком, я не хочу находиться здесь. Я хочу перестать проживать воображаемую жизнь и постоянно анализировать свои поступки. Я хочу стать взрослым и сильным, научиться без помощи друзей отвечать на вопросы, которые ставит жизнь…

– Выход в пять, – сказал я.

Ребята согласились.

Из туалета выскочили несколько крыс. Я хотел умыться, но воды в кране не оказалось; на дне раковины были пепел и пыль, а на стене красовалась большая черная отметина. Я увидел себя в треснутом зеркале и снова, как наяву, пережил свой ночной кошмар. Я один стою посреди поля. Вокруг что-то мелькает, вспыхивает. Я вижу себя со стороны, сверху. Я посреди Центрального парка, а вокруг – охотники. У меня есть то, что им нужно, и они об этом знают. Им нужна пульсирующая во мне кровь, и я должен отдать ее. Бороться нет сил. Кровь с рук капает на землю. Я закрываю глаза, поднимаю вверх руки и кричу, что готов… Мой крик дробится эхом и затихает. Открыв глаза, я вижу, что охотники не шевельнулись. Они смотрят на меня так, как я смотрел на них сотни раз. Круг расширяется: они расходятся от меня, как мелкие рыбешки расходятся от хищной рыбы. Неужели они боятся меня так же, как и я боюсь их?

Я откашлялся и выплюнул в раковину слюну пополам с пылью. Из глаз потекли слезы. Вдруг воздух шевельнулся…

Позади в дверном проеме показалась Мини:

– Ты не один. Не верь снам. Все будет в порядке.

Я посмотрел на нее: откуда она знала про мой сон? Ведь я никому его не рассказывал. А вообще, какая разница? Спасибо, Мини! Во многих вещах она разбиралась гораздо лучше остальных. Интересно, смогу ли я когда-нибудь отблагодарить ее за то, что она помогает мне пережить всё это?

– Спасибо, Мини.

Я еще раз посмотрел на свое отражение в грязном зеркале и вышел вместе с ней:

– Я не хотел доставлять проблем. Со мной все в порядке.

Мини ничего не сказала, просто кивнула – показала, что поняла. Она действительно понимала гораздо больше других.

Я надел тяжелый рюкзак и вышел на улицу. Ребята последовали за мной. Снег прекратился, тучи рассеялись, ярко светило солнце, и в жизни снова появилась надежда.

– Сюда, – сказал я и пошел на север.