Я сидел на табурете между братьями-танкистами. Танкистами и погорельцами: один теперь был лысый, судьба обошлась с ним легко, а вот история старшего брата была другой.

Он горел под Ленинградом.

Его танк вырвался вперед, и артналет отделил его от повернувших назад своих танков и товарищей из самоходной батареи. Мотор заглох, и машина уткнулась опущенной пушкой в холмик. Младший брат услышал визг рвущейся брони, и на него упал командир, заливая его кровью. Потом открыли люк, и сверху он услышал голоса. Брат-танкист ждал, что сейчас кинут гранату, и это было не страшно. Значит, ничего хуже смерти не случится.

Но у людей сверху кончились гранаты, и постреляв вниз, они ушли. Мертвый командир спас жизнь своему водителю, хотя, когда был живой, часто издевался над мехводом. Водитель был уже не юн, но терпел шутки своего командира и то, что тот управлял ходом, молотя сапогами ему по плечам. Так делали все — чего обижаться.

А сейчас он, мертвый воинский начальник, дергался, когда в него попадали пули. Он терял присущую человеку форму, тёк как желе, но лежащий под ним мехвод был жив, продолжал дышать и глядеть одним глазом перед собой.

Уходя, немцы подожгли танк, но огонь припорошило снегом, и он зачах. Танкист-погорелец вылез из своей могилы только утром, сверяя время по часам мертвого командира. Рука с часами висела прямо перед глазами живого. Часы светились, и по большой точке, выделяющейся и неподвижной, можно было понять, где полночь. Полночь миновала, а на рассвете пружина распрямилась и, на полдня пережив хозяина, часы встали. Танкист отодвинул руку с часами от своего лица и пополз наверх.

Снег смутно белел в темноте. Броня уже остыла, и окалина мазала ладони.

Жизнь начиналась, и уже пять часов длился его день рождения.

Потом он жалел, что не взял часы — никакой мистики, просто забыл.

Демобилизовавшись, он несколько раз вспоминал эти часы.

Они с братом долго ходили по магазинам, и только теперь наконец младший увидел в витрине ГУМа то, что им нужно. Это были часы со звездочкой вместо цифры «двенадцать», звездочкой, что светилась в темноте. Старший брат тоже обрадовался, и блестящая кожа на его щеке еще больше зарозовела.

И вот мы поехали за этим подарком на двойной день рождения.

Танкисты сидели рядом, и я удивлялся тому, как они похожи, хотя разницы у них было лет пятнадцать. И эта детская любовь к будущему подарку меня действительно растрогала.

Вот это я понимал и отчего-то вспомнил детство, вернее, то время, что было «до войны» и приходилось на старшие классы школы.

Тогда все еще были живы, и к отцу пришли гости.

Один был газетчик — кажется, из «Известий». Мне он подарил карточку Чкалова с автографом. Он вообще водил знакомство с небожителями — летчиками и полярниками, летал на Северный полюс.

И вот он стоял посреди столовой в форме батальонного комиссара и рассказывал о только что кончившейся финской войне.

— Вот, — говорил он. — Интересная тема для рассказа. Тяжелый танк идет на подавление огневых точек противника. В большом удалении от своих позиций и перед самыми неприятельскими машина увязает в болоте. Ни тпру ни ну. Все попытки бесполезны. Командир советуется с товарищами. Решают уползти обратно и затем вернуться с буксиром. Водитель отказывается покидать машину. Настаивают. Бесполезно. Экипаж уползает, противник замечает это, открывает огонь.

Корреспондент взмахнул рукой:

— Водитель задраивает люки. Через некоторое время у танка собирается враг. Пробует люки — не поддаются. «Люди ушли, мы сами видели». Однако для острастки дают несколько выстрелов в смотровые щели. Водитель затаился, молчит. «Убит, наверное. Что будем делать? Сжечь?» — «Нет, зачем. Вызовем подмогу, отведем к себе, пустим против хозяев этой машины»… Скоро прибыли три танкетки крага. Прицепили тросы и вытянули машину из болота. Как только она оказалась на твердом грунте, водитель включил моторы, полоснул растерявшихся конвоиров из пулемета, развернулся и повел машину к своим. За ним, влекомые тросами, упираясь, громыхали три танкетки. Так они и дошли до неожиданной для них базы!

Женщины восхищались, а отец сказал хмуро:

— Кончал бы ты петь, Лазарь. Пойдемте лучше к столу.

И они задвигали стульями, а меня погнали делать уроки. Я думаю, что если бы Ване кто рассказал такое в сорок втором, то он просто плюнул бы под ноги рассказчику. Нет, Ваня не плюнул бы — он из крестьян, не преломил бы уважения перед газетчиком.

А вот я к концу войны был бешеный, я бы, может, и не плюнул даже. До трибунала б докатился.

Мы купили часы и тут же обмыли их в рюмочной на улице Герцена. Ваня лишь пригубил, а мы с его братом крепко выпили, и вдруг танкиста-погорельца повело. Мы стали говорить о будущей войне, никто не сомневался в том, что война скоро будет, и в том, что наши танки — лучшие в мире. Но только у американцев была бомба, а у нас были ракеты.