– Но все же, вы так мало рассказали мне о себе.

– Я не знаю, что еще рассказать тебе, я лишь представила факты. Их не так много.

Внезапно какое-то новое выражение промелькнуло на лице Джилл: замешательство в ее глазах, плотно, почти сурово сжатый рот. Как-то незаметно между двумя женщинами возникла другая атмосфера. Но это и понятно, не так ли? При таком всплеске эмоций, различии в жизненном опыте, возрасте, месте жительства… да и во всем остальном.

Чтобы как-то разрядить обстановку, Дженни решила заказать десерт. Подошел официант с тарелками на подносе и порекомендовал пирожные с тележки.

– Я правда больше ничего не хочу, – сказала Джилл. – Я возьму его, только чтобы подольше длился обед.

Дженни была тронута.

– Мы найдем место, чтобы посидеть и поговорить еще в одном из холлов. Мы ведь не торопимся, – спокойно заметила она.

– Я подумала, что вы, возможно, торопитесь. Тогда почему бы нам не пойти к вам домой?

Дженни вздрогнула. Они сидели за обедом уже более полутора часов, и она все еще не сделала того, что собиралась сделать. Джилл должна понять, что не может больше приходить в ее квартиру. Она должна. Что, если, например, Джею взбрело бы в голову навестить ее именно в этот день? Или в какое-нибудь другое время?

– Джилл, я должна сказать тебе, мне очень жаль, но мы не можем пойти ко мне.

Ясные глаза широко распахнулись и стали встревоженными и пытливыми, как в прошлый вечер.

– Почему?

«Можно ли испытывать доверие к человеку, который годами скрывает правду, а потом внезапно решает все рассказать? – подумала Дженни. – Будешь только думать, что он многое еще утаил…»

Дрожащими руками она попыталась сделать протестующий жест.

– Ужасно трудно говорить об этом, объяснить все. Но существуют обстоятельства, глубоко личные причины. – Почувствовав беспомощность под испытующим взглядом Джилл, она замолчала.

Джилл ждала, ничего не говоря, и это заставило Дженни начать снова.

– Видишь ли… я пыталась сказать это вчера, но у меня ничего не получилось. Я знаю, у тебя сложилось неверное представление, что я не интересуюсь тобой. Но у меня так складываются обстоятельства… Существуют причины. – Она судорожно сжала дрожащие руки и опустила на колени. – Я пытаюсь сказать, что ты не должна встречаться со мной. Ты не должна приходить ко мне домой или звонить. Я сама буду связываться с тобой.

– Я не понимаю, – ответила Джилл. Ее щеки пылали.

Теплота, возникшая было между ними, когда они обнялись в фойе и разговаривали за столом, чувство близости, нежность, воодушевление от встречи – все сейчас бесследно исчезло.

– Мне не нравится это, Дженни. Сначала дать, а потом отобрать, так получается. Но почему?

– Я знаю, это трудно понять. Если бы только ты могла поверить мне…

– Но вы же не доверяете мне!

– Как ты можешь говорить так? Я верю тебе. Конечно, верю.

– Нет, вы что-то скрываете.

Как она непреклонна! И какой боевой характер. Она борется за принципы и выступает за права, свои собственные и других. В одно мгновение Дженни поняла, какою была Джилл.

Глаза Джилл наполнились слезами и заблестели.

– Это из-за меня? – настаивала она. – Вы стыдитесь меня?

Слово «стыдиться» заключало в себе долю истины (не стыжусь тебя как человека, но твоего появления, ведь я скрывала, отрицала правду), вместе с этой атакой, да, этой яростной атакой со стороны того, кому Дженни никогда не причиняла вреда, для кого, видит Бог, она сделала все, что могла, все вместе заставило ее разозлиться. И она знала, что злилась на себя за то, что причинила боль, вызвала эти слезы.

Она вынуждена была защищаться.

– Стыд не имеет ничего общего с этим, поверь мне, Джилл. Разве ты не можешь попытаться принять то, что я предлагаю? Я хочу, чтобы моя жизнь принадлежала мне одной. – Необходимость подталкивала ее, она заговорила быстро, торопливо: – У тебя своя жизнь. У Питера своя. Я никогда не беспокоила его ничем. Разве я не заслужила права иметь свою собственную, ни от кого не зависящую жизнь?

Из глаз Джилл хлынули слезы. Она с горечью заговорила сквозь слезы:

– Независимая жизнь! Неужели я как-то помешаю этому, если буду приходить к вам домой?

– Конечно, даже если б ты и не хотела, но все равно…

Джилл перебила ее.

– Этот обед, это все сплошной обман. Вы пришли сюда сказать мне по возможности вежливо держаться от вас подальше. Вот и все, ради чего вы пришли. – И она резко отодвинула стул, вставая.

– Сядь, Джилл, сядь. Давай будем благоразумными. Я прошу тебя. Ешь десерт.

– Дженни… я не ребенок, которого можно успокоить сладким.