И он вдруг резко отвернулся и прижал к глазу кулак в черной кожаной перчатке. Командующий хотел говорить еще, но ничего не сказал, махнул рукой, оркестр заиграл «Все выше, и выше, и выше…», все закричали «ура!», многие плакали.

— Скажи, — сказал мне папа и сел на корточки рядом со мной, все лицо у нега было залито слезами, — Игорешка, ну неужели ты не помнишь Лялю и Женю, ну, напрягись, мальчик…

Я тоже почему-то заплакал, вырвался и побежал по полю. Позади играли оркестры, кричали «ура!», с кораблей стреляли цветными ракетами и на сопках жгли ненужные дымовые шашки.

Митинг кончился, опять налетел снежный заряд, те, кто были свободны, собрались в аэродромных мастерских, пришли девушки-диспетчеры, оркестр играл вальс, многие танцевали, здесь горели электрические лампочки да стояли на козлах черные мятые обгорелые самолеты.

За воротами мастерских задувал ветер, в воротах сидел и строго смотрел на нас припорошенный снегом Долдон. Кто-то нарвал подснежников, и на шее у него висел красивый пышный венок.

Из города летчики привезли ящик шампанского, его досталось по капле, но все пили и кричали «ура!». В углу мастерских на пустых козлах сидели Черепец и Артюхов с балалаечкой. Черепец бренчал, напевая себе под нос, и все смотрели на снег, на сопки, на катерок на заливе.

— Какое железо летело к черту в этой войне, а, мальчик?! — сказал позади меня доктор Глонти и потрогал фаянсовой кружкой покореженный винт истребителя. — А, мальчик?!

Опять налетел ветер, снег повалил еще гуще, закружил, закрыл белым сопки, залив, далекие дома Гарнизона, а потом и все остальное.

Только бренчит, бренчит, бренчит балалаечка.

И в неподвижности моментального снимка стоят у меня перед глазами оркестр, Черепец с балалаечкой, Плотников, и Жоржик Веселаго, и доктор с фаянсовой кружкой, и Долдон в цветах, и я, и мой папа.

«Ах! Прости, прощай! Не забывай! Не забывай! Прощай, прощай!»