Игорь не знал, насколько велика вся территория базы – из окон виднелся только сосновый лес, сплошь обступивший здание. Гулять выводили каждый день – во внутренний квадратный двор, со всех сторон окруженный трехэтажными стенами все того же здания. Там они, двенадцать бывших креаторов, ныне индукторов, загорали под солнышком, если таковое наблюдалось, а также играли в спортивные игры – в основном в футбол и волейбол. Имелся также уголок под навесом, где присутствовали штанги, гантели, тренажеры и прочее железо, необходимое для построения красивого тела. Гоше приходилось признать, что заключенные вели весьма здоровый образ жизни: регулярные занятия физкультурой привели фигуры в хорошую форму, даже Грызун Бобров, жирдяй хренов, заметно постройнел, хотя и сохранил пока два из четырех подбородков. Двое из индукторов были девицами лет двадцати, симпатичными, улыбчивыми, даже умненькими, что было приятно вдвойне. Звали их Лена и Маша. Игорь благодарил судьбу за то, что в предыдущем, перезагруженном эпизоде, не добрался до них и не убил собственными руками, – похоже, они были из "диких" креаторов, не принадлежащих ни к какой группировке. Он больше симпатизировал Лене – невысокой, рыженькой, в чем-то похожей на Милену. Но именно в память о Миле Гоша не позволял отношениям с Леной развиться во что-то более серьезное, чем просто обмен любезностями и шутливыми приколами, плюс полезные советы по бодибилдингу. Мила… где она сейчас? Будем надеяться, что жива, но скорее всего тоже в какой-нибудь разновидности тюрьмы, маловероятно, что ей позволили жить свободно и болтать своим не в меру острым язычком… На все вопросы о Миле доктора уклончиво отвечали, что с ней все в порядке, а подробности они разглашать не уполномочены.

Игорь взглянул на часы. Полдвенадцатого. Значит, через полчаса поведут на обед, а потом прогулка. Исследования сейчас закончатся, обычно они проводятся только утром, а во второй половине дня – время для личной жизни. Какая уж тут личная жизнь, блин… по трое в комнате, все время под надзором телекамер, в гости к другим индукторам – только под сопровождением, под конвоем людей, вооруженных игольниками, общение в чужих комнатах – не больше часа в день, да и с кем, по большому счету, тут общаться… Никто лишнего слова не скажет. Все сотрудничают с докторами – старательно, высунув языки от усердия. Надеются, что хорошим поведением заработают себе досрочное освобождение. Наивные ребятки… Не будет никакого освобождения – ни досрочного, ни сверхсрочного. Заключение сие пожизненное, помилованию не подлежит, апелляции не принимаются. Да и не к кому апеллировать – не было ни следствия, ни суда, ни судебного приговора, а стало быть, некому эти приговоры и отменять. Никто в мире, кроме узкого круга лиц, не знает о существовании этой базы. Ее просто не существует – вероятно полагать, и для Федеральной Службы Безопасности в том числе. А слова о секретном научном подразделении, о необычайной государственной важности, о личном контроле со стороны всяких там генерал-полковников с вымышленными фамилиями и даже лично президента РФ – бессовестный блеф.

Игоря привезли сюда сразу, минуя здание ФСБ. А уже через несколько часов начали привозить и остальных бедняг-креаторов – ошеломленных, насмерть испуганных, в большинстве своем сильно избитых. В первые дни их держали в свинских условиях – всех скопом, включая и девчушек, в бетонном бункере. Параша в углу, драные физкультурные маты на полу, руки постоянно в кандалах, еда дерьмовая – склизкие макароны и микроскопические порции затхлой рыбы. В камере постоянно дежурили два амбала со странными мелкими автоматами, напоминающими "Узи", – уже потом Гоша узнал, что стреляют они тонкими иглами с парализующим нервную систему ядом. Впрочем, комплексовать и возмущаться ни у кого из арестованных не было сил – все были накачаны транком под завязку, и большую часть времени валялись на матах, тупо глядя в стену. Один только Бобров Михаил Станиславович, известный в городе бизнесмен, владеющий, в частности, неким заводом железобетонных конструкций, по старой привычке пробовал качать права, но тут же, в камере, был сильно бит резиновыми дубинками, после чего потерял способность открывать рот на пару дней.

В эти дни в здании базы, шла срочная переделка помещений. Здание явно не было предназначено для содержания заключенных – Гоше казалось, что раньше это было чем-то вроде небольшого лесного санатория. Наверху, над потолком, выли перфораторы, грохали молотки, визжали пилы – все отделывали по стандарту тюремного евроремонта. Гоша лежал на спине, с закрытыми глазами, вдыхал спертую вонь немытых тел и испражнений, и пытался найти в своем сознании хоть какие-то признаки утраченной креаторской силы. Никаких признаков не наблюдалось.

Когда наконец все заключенные сломались – выразилось это в том, что девчонки перестали плакать, а мужики, наоборот, начали дружно рыдать, их начали поодиночке выводить на собеседование.

Гоша не сломался. Правда, он тоже усердно изображал депрессняк, всхлипывал и вытирал несуществующие слезы, растирая глаза до красноты. На самом же деле он ловил немалый кайф, когда вели его по красивому коридору, пахнущему свежей краской, под матовым светом ламп-спотов. Гоша вовсе не терял надежды, хотя и чувствовал, что ждать ему придется очень долго. Такая мелочь, как четырехдневное заключение в бетонной камере, не произвело особого впечатления на него, отсидевшего месяцы в одиночке черепной коробки Иштархаддона, когда не то что в туалет сходить – пальцем пошевельнуть нельзя было.

В кабинете, куда его привели, кроме жлобов-конвоиров присутствовали трое: первым был лично Шабалин, вторым – лично Николай Юрьевич Блохин, третьим – некий обширный субъект килограммов на сто пятьдесят, в очках и белом халате, как позже выяснилось – доктор Иванов.

– Добрый день, Игорь Михайлович, – тусклым голосом сказал Шабалин. – Как ваши дела? На условия содержания не жалуетесь?

– Говно условия, – заявил Игорь, вдруг взъярившись и забыв о том, что должен изображать сломленность и готовность подставить свою задницу для чего угодно. – Жуткий сральник, негуманные, фашистские условия содержания, к тому же без суда и следствия – арестованы мы все незаконно. Ваш ордер об аресте – липа, вы, небось, сами на принтере его нашлепали. Я не буду требовать адвоката – понимаю, что все равно не дождусь, только вот скажите, девчонок ты вы зачем к нам сунули, свиньи? Для них что, отдельной комнатенки не нашлось?

– Эй, ты, герой хренов, потише с выражениями, – сказал крепыш Блохин. – Мы к тебе тут по-хорошему, а ты сразу пальцы веером. В карцер захотел? Там похуже, чем в вашей камере будет.

Толстый доктор удивленно поднял светлые бровки, Шабалин же остался невозмутим, даже прикрыл глаза и почти заснул.

– Ах вот оно что! – сказал Игорь. – Теперь понятно, зачем вы это делаете. Показываете нам, какие мы ничтожные твари, что вы, мол, можете сделать с нами все, что захотите, а потом – вот вам конфетка, уродцы, живите в нормальных условиях, стеночки для вас покрасили, еще и кормить вас будем красной икрой – по три икринки в месяц согласно диетическому рациону, если будете с нами работать, сотрудничать на благо Отечества. Только о законе, милые наши привилегированные зеки, и думать забудьте, это не для вас, если рыпаться будете – обратно в бункер, к параше. Так, что ли?

– Все сказал? – спросил Блохин, постукивая по ладони невесть откуда взявшейся резиновой дубинкой. – Еще претензии есть?

– Не понимаю я вас, ребята, – Игорь усмехнулся потрескавшимися губами, качнул головой. – На кой ляд нужно было затевать все это – со мной-то? Я и так пришел к вам добровольно. Я же вам всех этих креаторов и сдал. За что вы меня так, а?

– Добровольно? – Блохин наклонился вперед, протянул перед собой дубинку, слегка согнул ее, очевидно, проверяя на прочность – выдержит ли, если как следует прогуляется по спине строптивца. – А наш мобильник в мусорном ящике – это тоже добровольно? А сорок километров по Нижнему на разных тачках – это что, случайно так у тебя получилось? Адрес свой забыл? А всякие, блин, парики, тени для век и прочий грим в твоей хате – это для чего, ориентацию решил сменить, педиком заделаться? Когти ты решил рвануть от нас, сукин сын Маслов, и ради этого заложил нам всех своих дружков-креаторов. Только недостаточно хитрожопым ты оказался. Мы – хитрожопее. Усвой это, вбей в свою дурацкую креаторскую башку, и никогда больше нам мозги не пудри. Потому что все твои детские хитрости нам как на ладони видны. В госбезопасности не дураки работают, понял?