В душе у Суровцева никаких противоречий не возникло. Наоборот, после сегодняшнего разговора он становился спокойнее и увереннее. В голове складывалась некая стойкая система понятий.

– Моё присутствие оказалось тягостным для Алексея, – проводив взглядом Пулкова и точно закрыв за ним мысленно дверь, проговорил Суровцев.

– Что поделаешь, голубчик? Что поделаешь? – вопросами отвечал на его замечание пожилой и величавый барон. – Наш Алеша не желает делать и шага по пути горестных прозрений. И не будем его строго за это судить. Что до вас, голубчик, вам перед возвращением необходимо посмотреть ещё некоторые документы. Письма. Я прикажу их вам доставить. В отличие от Александра Николаевича, я не могу оставить вам подлинники. Это в руках Сталина может стать опасным оружием против меня самого. Но я считаю нужным сообщить главе России содержание моей переписки.

Сергей Георгиевич, не скрывая удивления, поднял глаза на фельдмаршала.

– Пусть это будет компенсацией за то, что я читал и продолжаю читать ваши радиограммы, – улыбаясь, проговорил главнокомандующий. – Кстати, откуда ваше столь примечательное агентурное имя Грифон?

– Представьте себе, ваше превосходительство, мне его присвоил Сталин.

Маннергейма поразил такой, казалось бы простой, факт. И он не стал этого скрывать:

– Я иногда готов думать, что Сталин – это нечто вроде Шекспира… То ли историческая личность, то ли плод коллективного творчества. Я совсем не удивлюсь, если Сталин знает и об аримаспах.

– А кто это, позвольте спросить? – пришёл черёд удивляться Суровцева.

– Как, вы не знаете?

– Никак нет, ваше превосходительство…

– Ну как же… Аримаспы – это враги грифонов. Вы сегодня вспоминали «Фауста». Там в главе «Вальпургиева ночь» муравьи-золотодобытчики жалуются грифам-грифонам, что одноглазые великаны-похитители, аримаспы, воруют у них золото. «Настигнут наши их клыки и когти!» – поют грифоны. На что аримаспы им отвечают: «Оставьте пыл напрасного труда. Кусать свои останется вам локти. Мы за ночь всё растащим без следа».

– Да, конечно, читать чужие письма неприлично, – не без иронии продолжил Маннергейм, – но не так часто разведчику выпадает счастье взглянуть на автографы современных ему политических деятелей и вождей. Кстати говоря, в мае этого года, за месяц до немецкого вторжения в Россию, я письменно предупредил Сталина о нападении. Но то ли личность посредника, моего однокашника генерала и князя Голицына, не вызвала доверия, то ли моя личность показалась провокаторской, но то сообщение через советское посольство в Лондоне никак не сказалось на дальнейших событиях. Сталин мне не поверил. Впрочем, надо признать, основания к тому у него были и есть. Как же вы правы, голубчик, насчёт элиты! Действительно, сформировать национальную политическую элиту с классовых позиций у большевиков не очень получается. И как-то подозрительно легко национальная элита сложилась у Гитлера. Есть ещё интересный аспект у проблемы. Аристократию, дворянство прежде упрекали в оторванности от народных масс. Но то, что именно эти слои прежде всего уничтожают в революциях с интернациональными лозунгами, наводит на мысли, что дворянство – самый убеждённый носитель национальных идей.

– Необязательно, – заметил Суровцев, – но при приёме в масонскую ложу это учитывалось. Масоны не считали аристократов людьми надёжными.

– Кстати, я до сих пор не знаю, что произошло между вами и масонами такое, что вы удостоились от них смертного приговора.

– Если бы речь шла только о факте приговора, – искренне посетовал Сергей Георгиевич. – У меня есть основания полагать, что он не отменён по сию пору.

– Так чем же вы им так насолили?

– Я передал по службе любопытный список, который мне довелось увидеть в ложе. В списке оказалось семнадцать «братьев» самых высоких градусов посвящения с указанием не только имён и фамилий, но и должностей и постов во всех русских посольствах. И кого там только не было: от первого секретаря посольства в США Набокова до главы дипломатических миссий в Бразилии, Уругвае, Парагвае и Чили Щербацкого! Я уже не говорю о посланниках, советниках, консулах, поверенных в делах во Франции, Италии, Швеции, Швейцарии, Персии, Китае. Даже в Монголии. А фамилии каковы! Бенкендорф, Кандауров, Неклюдов, Лорис-Меликов, Поклёвский-Козел, двое Бахметьевых, Кудашев, Минорский! Как они защищали интересы родины перед правительствами стран, в которых были аккредитованы, можно и не говорить. А уж как они выламывали руки царю и правительству, когда толкали страну сначала на войну, а затем на её продолжение. Вот за то, что этот список стал известен русской контрразведке, и за то, что наши «братья» всех послушаний слушаются отнюдь не голоса совести и долга, меня несколько раз пытались убить. Дважды во время Гражданской войны. И что самое интересное, по разные стороны фронта. И у красных, и у белых…

– Таким образом, вас в России удерживал и этот факт, а не только причастность к золотому запасу…

– Так точно, ваше высокопревосходительство.

– Скажите, теперь вы понимаете истинные причины моего отказа выступить посредником в переговорах с Гитлером?

– Да. Англичане и американцы просто не позволят вам этого сделать.

Маннергейм закивал головой:

– Их коварство не знает границ. И это хороший признак, что Сталин внешне не проявил интереса к золоту Колчака. Будем надеяться, он начинает понимать, что в результате нынешней войны всё золото мира должно оказаться за океаном. А расплачиваться по ленд-лизу золотом – значит обрекать страну на послевоенную зависимость и нужду.

Два года назад пятисоттысячная немецкая армия, ведомая своим надёжным проводником Симоном Петлюрой, прошагала по всей Украине до самого Дона. Здесь Петлюра, что называется из рук в руки, передал германцев ещё одному германофилу – донскому атаману Краснову. Это как же надо было ненавидеть Петлюре «проклятых москалей», чтобы, как коврик под ноги, постелить под кованые немецкие сапоги свою «ридну Украйну»!

Немецкие интересы, подпитываемые украинским хлебом и салом, не находили, казалось бы, никаких препятствий на пути к донецкому углю и кавказской нефти. Но в ноябре 1918 года в Германии грянул свой революционный переворот. Полумиллионная армия захватчиков как пришла, так и ушла. Большевистская мечта о мировой революции, казалось бы, сбывалась на глазах изумлённых современников. Немцы отправились на родину пожинать плоды своего переворота. Не оправдались надежды на «дружественные штыки» и у атамана Краснова. Но у Петлюры изначально было хуже. Гетманскую булаву оккупанты вручили не ему, а бывшему царскому генералу Скоропадскому.