– Это как? Бить растопыренными пальцами? – спросил комполка.

– Теперь и так принято говорить, – поморщившись, согласился Суровцев, – но должен заметить, что мы бьём уже выбитыми пальцами.

– Вот и наши отцы-командиры того же мнения. Я тебе больше скажу: подкреплений нам не предвидится. Белые высадили десант в районе Мелитополя ещё в начале нашего наступления. Это далеко в тылу нашего фронта. Ворошилов говорил, что сейчас тринадцатая армия фронта контратакует врангелевцев в районе Каховки.

Даже не взглянув на карту, Суровцев сразу спросил:

– То есть войска нашего фронта переправляются на левый берег Днепра?

– Выходит, что так.

– В этом случае считаю, что Конармия предоставлена сама себе, – сделал однозначный и неприятный вывод для Гриценко Суровцев.

– Вот за это вашего брата военспеца и надо иногда расстреливать, – неожиданно и весомо заявил комполка.

– За что же нас расстреливать? – удивился Сергей Георгиевич.

– За отсутствие революционности. Нет в вас романтики. Порыва в вас нет. Но вся пакость в том, что и возразить вам иногда бывает нечего. Как бы то ни было, мысли свои держи при себе. А расстреливать тебя какая нужда? Тебя вон и так кто-то расстрелять хочет. Мне уж и самому интересно: кто это на тебя зуб заимел? И за что? Да и потом с особым отделом тебе ещё предстоит толковать. Не знаю, что ты в анкете написал, но особист Зверис говорит, что таких, как ты, он должен отправлять в Москву. Погодь, – глядя в окно хаты, вдруг сказал он. – Чего это они там ржут?

С улицы раздавались раскаты смеха. Обескураженный финалом беседы с командиром, Суровцев пошёл следом за ним из хаты. Его раздражало чувство неприкаянности. Теперь и в новых условиях. Едва-едва он начинал чувствовать свою востребованность как военного специалиста, как тут же выяснялось, что политические взгляды окружающих напрочь перечёркивали все его личные качества и достоинства. А недавние выстрелы в спину могли и вовсе перечеркнуть саму жизнь. И стрелять, действительно, мог кто угодно. Теперь ещё одна опасность – особый отдел, начальника которого, латыша Зведериса, Гриценко упорно называл Зверисом.

– Лютов, – указал Гриценко нагайкой на молодого человека в очках, стоявшего среди смеющихся бойцов. – Сотрудник из газеты. На самом деле фамилия у него какая-то бабья. Мне Ворошилов говорил, да я забыл, – точно извинился Гриценко.

Сотрудник «Красного кавалериста» был в гимнастёрке, но с кожаной фуражкой на голове. Шашки при нём не было.

– Ну и шо? – спрашивал Лютова ординарец Сенька. – Зъилы?

– А куда им деваться? Есть-то охота, – ответил Лютов.

Конармейцы в очередной раз громко рассмеялись.

– Товарищ Гриценко, нам товарищ Лютов каже, як в Зимнем дворцу с бабским батальоном ратовал. А ищо про горшки, в которые цари до ветра ходють, из фарфору они, каже, – пояснил Сенька подходящему к ним комполка. – Из них, каже, даже кашу илы, кто дурный.

Бойцы дружно смеялись.

– Ты, товарищ Лютов, комполка тоже кажи, як в царской постели спал, – подначивал Лютова Сенька.

– Так что? Горшки эти самые на горшки не похожие? – спрашивал уже другой боец Лютова.

– Похожи они, скорее, на китайские вазы. Точнее, на супницы, – серьёзно отвечал Лютов.

Все опять смеялись. Но и Гриценко и Суровцев ничего смешного во всей этой истории не нашли.

– Кто где спал? – строго спросил Гриценко.

– Да вин казав, шо на царской постели спал в Зимнем дворцу, – взялся опять пояснять Сенька.

– Ты что, Зимний дворец брал? – недоверчиво поинтересовался Гриценко.

– Было дело, – ответил Лютов.

Журналист проницательно заметил, что всё, казавшееся смешным, забавным и весёлым рядовым бойцам, могло вызвать противоположную реакцию у командиров. Во всяком случае, у начальника штаба из бывших офицеров это вряд ли вызвало бы смех и веселье.

– Ну, чего молчишь? – не отставал Гриценко. – И нам с начальником штаба интересно, как там, в Зимнем дворце, дело было.

– Собственно говоря, довольно глупая история, – точно оправдываясь, сказал Лютов. – Холодно было в Зимнем дворце. Пока штурмовали, ещё и окна разбили. Ходил-ходил по дворцу и набрёл на царскую спальню. Замёрз. Устал. Ну так в царскую постель и завалился, в чём был.

– Согрелся? – спросил Гриценко.

– Собственно говоря, да, – ответил Лютов.

– Ладно. Пошли, товарищ Суровцев, – предложил комполка, – не будем мешать веселиться бойцам.

Они молча прошли около десяти метров. Вдруг Гриценко вздрогнул и остановился.

– Вспомнил! – резко выкрикнул он, стукнув себя ладонью по лбу.

– Что такое? – встревожился Суровцев.

– Настоящую фамилию Лютова вспомнил! Помнишь, я говорил: бабская фамилия? Бабель – его фамилия.

Теперь под удивлёнными взглядами бойцов громко рассмеялись молодые командиры.

– Чего вылупились? – оглянувшись, крикнул конармейцам Гриценко. – Командиру иной раз тоже поржать треба!