– А на политические курсы ты давай ходи. Чтобы комиссары тебя в лицо знали, – наставлял Климент Ефремович.

– А хромаешь чего? – спросил Будённый.

– Осколком достало. Рана пустячная.

– Докторам показывал? – заинтересованно спросил Ворошилов.

– Рана не стоит того, – попытался уйти от этой темы Суровцев.

– А ты всё же покажи. Покажи докторам. Ежели особый отдел не уймётся, то мы тебе отпуск по ранению оформим. А там, глядишь, другие ветры подуют.

– Если их слушать, мы без артиллерии останемся, – сказал своё слово Щаденко. – А уж авиаторов всех скопом нужно гнать, а то и расстреливать всех поголовно. Там у нас и вовсе офицер на офицере…

Про Будённого и Ворошилова написано и сказано много. Есть полные восхищения поэмы и песни. Есть грязные пасквили, из которых буквально сочится ненависть и бессильная злоба. В какой-то момент критическая масса обвинений стала заливать сама себя. Теперь даже невозможно вспомнить, кто приписал им идиотическое поклонение кавалерии в ущерб современным родам войск. Бросаться с шашкой на танки никогда никого они не призывали. Вот это можно утверждать точно. Остаётся только удивляться, как не обвинили их в пропаганде подобных действий против авиации. Были они, эти два будущих маршала, и карьеристами, и интриганами, и приспособленцами, и исполнителями чужой недоброй воли. Были и злодеями. Как тогда говорили, «по требованию текущего момента». Как многие и многие политики и руководители, были беспринципны. Но идиотами они никогда не были.

Госпиталь располагался в пустом амбаре. Ворота были открыты, а всё пространство внутри заставлено раскладными кроватями и лежанками. Люди лежали и на земле. Тень амбара мало спасала от стоявшей жары. Полное отсутствие даже лёгкого ветерка делало невыносимой смрадную атмосферу госпиталя. Жужжание крупных мух и стоны раненых вырывались из-под крыши даже во двор.

Когда Суровцев в сопровождении санитара проходил мимо какого-то искалеченного и всего перебинтованного человека, того забил страшный кашель, который буквально подбрасывал всё его изуродованное тело. Санитар бросился к раненому и скороговоркой заговорил:

– Да что ж с тобой, сердешным, поделаешь! И набок не положить, и на живот нельзя. И лёгкое всё осколками измахрачено. Терпи. Терпи, браток.

Через минуту раненый перестал кашлять. Жадно хватая зияющим из бинтов ртом воздух, широко раскрыв глаза, он пристально смотрел на Суровцева.

– Помереть ишо день назад должон был. Вся грудь вывернута наружу, – вполголоса сказал санитар, когда они чуть отошли.

Прошли в глубь амбара. Внутри оказалось ещё одно, с мазаными стенами, помещение. Здесь находилась операционная. Ещё что-то вроде смотровой комнаты с кушеткой и кабинет начальника. Он же главный врач и единственный хирург. Всё в одном лице и в одной персоне. Здесь были неширокие, но всё же окна.

– Иван Галактионович, – обратился санитар к невидимому собеседнику, – я к вам товарища командира для осмотру привёл.

Начальником полевого госпиталя оказался престарелый военный доктор, невесть как попавший в Красную армию. Вряд ли по мобилизации. Скорее, по неясному велению беспокойной души. Сухонький, невысокий, весь седой от редких волос на голове до узкой бородки. Золотое пенсне на носу. Старая, выцветшая, с изломанной тульей офицерская фуражка. Китель старинного образца с потёртыми на локтях рукавами. Без ремня. Галифе старенькое, но с отглаженными стрелками. Потёртые пыльные сапоги. Вот и портрет в полный рост. Глядя через увеличительные линзы пенсне, спросил скрипучим голосом:

– Что у вас, голубчик?

– Собственно говоря, – царапина.

– Давайте посмотрим вашу царапину.

Суровцев поочерёдно снял с себя шашку, бинокль, полевую сумку. Расстегнул ремень и вместе с наганом в кобуре и портупеей сложил всё на лавку. Расстегнул поясной ремень и приспустил бриджи и кальсоны. Повернулся раненым бедром к доктору. Развязал самодельную, сползшую ниже раны повязку.

– Так-с. Тут, я понимаю, осколочек расписался, – нагнувшись к бедру Суровцева и опираясь ладонями рук себе в колени, проскрипел доктор. – А где он, осколочек, позвольте узнать?

– Я его сразу же вытащил. Как ни странно, было не очень больно.

– Осколочек какой был?

– С ноготь величиной.

– Прекрасно. Прекрасно. Стойте так, – сказал он.

Бывший лейб-медик открыл склянку коричневого стекла. Взял из стакана на столе палочку с ваткой на кончике. Опустил палочку в склянку, достал её и быстрым движением сделал коричневый круг вокруг раны на бедре.

– Перевязать себя извольте сами, – закрывая лекарство, приказал он. – У меня и руки грязные, да и бинтов чистых нет. Сестрички отдыхают после операций. Им ещё и бинты стирать приходится при нищете нашей. Да вот незадача – и воды сутки уже не имеем. Перевязывайтесь, перевязывайтесь, голубчик. Хотя особо не трудитесь. Место ранения таково, что повязка всё равно сползать будет.

Пока Суровцев перевязывал себя и одевался, доктор продолжал говорить:

– Повязку чаще меняйте. Рану спиртом прижигайте, если найдёте спирт. Пусть пощиплет, зато инфекцию убьёт. Ненадолго можно на солнышко ранку выставлять, чтоб подсыхала. Что ещё вам сказать? Мазь, по-хорошему, надо бы прикладывать. Да где её взять, мазь? Личная гигиена опять же… Ну да вы человек образованный – всё сами знаете. А то наши воины то золой раны посыпают, то и вовсе – компрессы из собственной мочи прикладывают. Где они этой «народной мудрости» нахватались, и ума не приложу. Чего тебе? – обратился доктор к вошедшему и вставшему в дверях санитару.