— Обыкновенно ученики науки в семь лет оканчивают, — сказал Петр, криво усмехнувшись, — а наша школа троекратной была. Алешке моему одиннадцати не было, когда мы в первый раз под Нарву-то подступились… Он маленьким смешной был, — Петр вдруг улыбнулся, светло, грустно, ткнул себя в ямку на подбородке: — Все сюда меня целовать любил. Ты, говорил, тутко на бабушку похож. Сейчас бы ему тридцать два было.

— Многих эта война забрала, да не всех обратно отдала, — сказал Никита. — Вот и Алексей-царевич…

— Что?! — Петр резко вскинул глаза.

— Ежели б война не такая долгая, ты б его подле себя держал, воспитывал, — нерешительно продолжал Никита. — Может, и обошлось бы.

— Нет, не обошлось бы… — Лицо Петра исказила судорога, и он заговорил быстро, все более распаляясь: — Я России служу, токмо ей одной! Из тьмы — к свету! В европских народов семью взошли! А он боярский да поповский прихвостень! А ты… Ты во-ор! — И он изо всей силы хрястнул кулаком о столешницу. Стол качнулся, чертежи и инструменты полетели на пол.

Из соседней комнаты выбежала Екатерина и бросилась к Петру. Присела рядом, сорвала парик и, прижав его голову к груди, стала мягко и нежно оглаживать седоватый ежик волос. Петр дышал тяжело, с присвистом. Глаза закрылись, кулаки медленно стали разжиматься.

Никита низко поклонился императрице и попятился к выходу.

— Постой, — шепнула Екатерина. — Ты зачем все железо в Петербурге скупил и английским купцам продавать не хочешь? Они к государю жаловаться приходили.

— Матушка… — Никита прижал руки к груди. — Они ведь воры несусветные, аглицкие-то купцы. Лучше нашего железа нету, а они цену какую дали? А у себя втридорога им торгуют! Грабют, истинный бог, по миру пускают. Вот я и решился проучить ихнего брата. Заступись, матушка… Я тебе с Урала-то каких невиданных самоцветов пришлю, у ихней королевки длинноносой таких отродясь не бывало! Соболей пришлю, горностаев!

— Он тебе дворянство пожаловать хотел, — мягко улыбнулась Екатерина. — А теперь что?

— Бог с ним, с дворянством, ни к чему оно мне. Ты лучше заступись, матушка…

И вновь на складе Демидова, перед столом, топтались-переминались английские купцы.

— Ты пират, Демидофф! — нервно говорил и пыхтел трубкой англичанин. — Кровавый флибустьер! Мы привезли деньги, сколько ты назначил! — Он хлопнул в ладоши, и двое слуг внесли два кожаных кошеля с деньгами.

— Не пойдет! — резко мотнул головой Никита. — Я ж говорил вам, господа хорошие: другой день — и цена другая. Теперя в полтора раза против этого надобно.

— Это… это грабеж… — растерянно проговорил купец.

— А вы как думали! — зло захрипел Демидов, просунувшись через стол к купцам. — Вы грабили, а теперича… Теперича у нас виктория, не хотите, разом все голландцам продам!

— Теперь уже точно башку ссечет, — убежденно пробормотал Григорий.

Англичанин опять что-то говорил своим товарищам, те ахали, сокрушенно качали головами, укоризненно смотрели на Никиту.

— Хорошо, — наконец сказал главный, — я пошлю за деньгами. Через час подвезут. Прикажи открыть склады. Мы будем грузить.

— Когда деньги будут, тогда и склады открою, — отрезал Никита. — Терять нечего, все одно государь башку ссечет.

— Если бы ты был дворянин, я бы вызвал тебя на дуэль, — срывающимся голосом проговорил купец.

— А я не дворянин, — усмехнулся Демидов, — с меня и взятки гладки.

Акинфий молился в часовне на высоком берегу Чусовой, где был похоронен Пантелей и утонувшие когда-то сплавщики.

— Господи, помяну рабов твоих усопших Пантелея… Марью… Господи, прости прегрешения наши… — Акинфий замолчал, облизнул пересохшие губы, прошептал: — Надоумь меня, Пантелеша, где та жила серебряная, кою ты нашел? И кто у нас в дому змея подколодная? — Акинфий долго молчал, глядя на иконы, будто и впрямь ждал ответа. Потом перекрестился и вышел из часовни.

Приказчик Крот поджидал его у входа, держал под уздцы двух лошадей. Стемнело, и на черное небо высыпали яркие, к морозу, звезды. Акинфий поежился, застегнул полушубок. Засмотрелся на гроздья звезд.

— Почему они светют, а?

— Господь зажег, вот и светют, — отозвался Крот.

— Не, они, поди, из железа расплавленного али какой другой руды… Серебра там… Вот и светют. А почему так?

— То нам знать не дано, хозяин, — усмехнулся Крот. — Узнать бы те места рудные, кои покойный Пантелей нашел. Вот ведь человек — сам не гам и другим не дам.

Акинфий долго пристально смотрел на Крота, у того глаза вильнули в сторону.

Руки у Никиты Демидова дрожали от волнения, проклятый сапог никак не лез на ногу. В спаленке было полутемно — тусклый зимний день едва проникал в слюдяное оконце. Бурча под нос. Никита вышел из спаленки в горницу, оттуда — в прихожую, потыкался по углам, где висели шубы, шапки, крикнул:

— Малахай мой лисий где? Опять куды-то засунули, черти…

В прихожей, у мраморной лестницы, стоял прапорщик Нефедов, тот самый, что когда-то объявлял о победоносном Пиштадском мире. Возле ботфорт его натекли лужицы талой воды, с треуголки, которую прапорщик держал в руке, капало. Сверху по лестнице спускалась полуодетая Евдокия с маленьким сынишкой на руках. Откуда-то вынырнула древняя Самсоновна, другие домочадцы.