— Эмоциями, Елизавета Львовна, ничего не докажешь, — сказал Костя. — Бывает, что даже последний подонок, когда его припрут к стене, говорит правду. А Гриша Лыкова припер, грубым шантажом — но припер. Я тебе, Гриша, аплодирую, с таким джентльменом, как Захар, и я бы допрос поставил примерно так же. Ладно, — Костя с силой ударил ладонью по столу, — к делу. У меня есть два соображения. Первое: профессиональный подлец и провокатор, Захар снабдил Гришу этой версией, чтобы просто ему и всем нам отомстить. Классический пример — взял и подбросил яблоко раздора. Поди проверь! Он ведь не так давно из органов уволился, вполне мог кое-какие материалы из Андрюшкиного досье повыдергивать. Такие случаи бывали, можете поверить на слово — бывали, и не раз. Второе соображение: печенкой чувствую, а я этому органу придаю большое значение, что в лыковской версии имеется какой-то элемент достоверности, в этом меня, Гриша, убедил не столько твой рассказ, сколько пленка. Поэтому предлагаю пока что отбросить первое соображение и сосредоточиться на втором, к первому мы всегда успеем вернуться.

— Пусть будет так, — кивнул Вася. — Но разговор, как я понимаю, предстоит долгий и нешуточный, Гриша выпил, а теперь и я хочу. За Андрюшкину светлую память!

Не чокаясь, выпили, долго закусывали. Такой угрюмой наша компания была разве что тогда, когда взяли Андрюшку: все, как один, пришли, и мы здорово надрались. И разговор у нас был такой, что «Тощий Жак» мог показаться невинной шуткой, каковой он, в общем, и был на самом деле. Но — внимание! — о том разговоре никто не донес! А это значит, что единственной мишенью доносчика был Андрюшка.

Так я и сказал.

— Гриша, — Птичка потемнела лицом, — мне страшно. Ты будто заживо сдираешь с нас кожу.

— Боже мой, — прошептала Елизавета Львовна, — Андрюшка… У кого могла подняться рука…

Костя усмехнулся.

— У меня, у вас, у Птички… у всех нас. Пока что мы все подозреваемые, Елизавета Львовна. Кстати, и ты, Гриша, ты ведь тоже присутствовал.

— Да, — кивнул я. — На равных.

— Не все, Сережа еще в Германии служил, — напомнила Наташа. — Господи, позор какой, я еще утром свечку поставила…

— Не обижайся, Серега, бери удочку и топай на речку, — сказал я. — Ты здесь белая ворона.

— Не уйду! — Серега решительно отмахнулся. — Может, я и виноват перед Натальей, но в такой ситуации я ее не оставлю.

— Твое право, — решил Костя. — Что ж, начнем. Гриша, ты уверен, что Андрюшка читал «Тощего Жака» только нам?

— Уверен.

— И я тоже, — сказала Птичка. — Вечером, когда я пришла помогать Кате, Андрюшка рассказ еще не закончил, а Гриша перепечатывал готовые страницы на «ундервуде», медленно, одним пальцем. Утром, когда я снова пришла помогать — мы лепили пельмени, — Андрюшка сам допечатывал последние страницы. Вечером он нам читал, а на следующий день его взяли.

— С этим ясно, — сказал Костя. — Второй вопрос: не мог ли кто из соседей подслушать?

Вопрос был ожидаемый, я к нему готовился заранее. Вытащил из кармана схему барака, положил на стол.

— Вот здесь была наша комната, угловая. Соседи, дядя Коля с тетей Надей, уехали в деревню, в отпуск. Мы еще радовались, что можно пошуметь и патефон послушать, никто в стену стучать не будет.

— Да, помню, — кивнул Костя. — Вопрос третий: а окно? В июле было дело.

— Тоже отпадает, — сказал я. — Во-первых, перед самым нашим окном вырыли траншею для газа, и, во-вторых, в тот вечер и всю ночь лил дождь, даже ливень. Если помните, Володька прибежал мокрый до нитки, мы ржали, когда он штаны и рубашку на кухне сушил.

— Да, всю ночь, — подтвердила Птичка. — Когда я провожала под утро Елизавету Львовну, Андрюшка набросил на нас плащ-палатку, трофейную.

— Значит, только мы, — расстроился Володька. — Черт бы нас побрал, тошно, ребята, давайте выпьем… И на хрена ты мне позвонил? Еще бы два дня отдыхал от перестройки, отсыпался, загорал. Твое здоровье, Гришка, живи сто лет и радуй друзей.

— Только, чур, не так, как сегодня, — вымученно улыбнулась Наташа.

— Иван Кузьмич заходил, — припомнил Костя. — А, мог бы и не вспоминать, на минуту-другую.

— А если б на час-другой? — проворчал я. — Иван Кузьмич — как жена Цезаря, вне подозрений.

— Опять эмоции, — возразил Костя. — Все мы, выходит, второй свежести? Если б на час-другой, Гриша, я бы извинился перед Героем Советского Союза, но лично съездил бы и привез сюда.

— А где Лыков тогда жил? — спросил Серега.

— Через барак, — ответил Вася. — Сначала в одной комнатушке, а потом получил вторую, рядом со своей, соседу другую жилплощадь выхлопотал, бесплатную.

— Чтобы предупредить вопросы, — волнуясь, сказала Елизавета Львовна, — в этом же бараке жила я с детьми и Вася.

— Нам с вами удобнее всего было: возвратился домой — и в гости к Лыкову, — усмехнулся Вася. — Извините, Елизавета Львовна.

— Замминистра шутят, — без улыбки сказал Костя. — Пока что мы сошлись на одном: кроме нас, рассказа никто не слышал. Установку подслушивающего устройства я считаю слишком маловероятной, хотя бы потому, что и в тот день, и на следующий болтали мы многое, а взяли одного Андрюшку. Да и не такая собралась компания, чтобы техникой ее разоблачать… Словом,

придется разрабатывать версию покойного Захара, да будет земля ему утыкана гвоздями… Процедура, ребята, предстоит неприятная. Много я видывал в жизни всякой мрази, работа такая, но как-то не приходилось сталкиваться, чтоб доносили без всяких на то причин. Чаще всего — что? Ненависть, зависть, ревность, желание выслужиться, доказать свой патриотический настрой… Какая-нибудь причина, иногда совсем малозначительная, но была. Поэтому прямо, в лоб, вопрос: кто из нас питал столь недобрые чувства к Андрюшке, что погубил его доносом? Кто завидовал, кто ревновал, кто хотел выслужиться? Повторяю: процедура до крайности неприятная, но необходимая. Настаиваю на одном: друг друга не щадить, кто чего не вспомнит — припомним за него. И — никаких эмоций, только факты, без лермонтовского «холодного рассудка» мы ничего не выясним.