– Дико звучит. Работники УВД убивают людей – неужели такое может остаться незамеченным?

– Может. И ты знаешь, почему: потому что фрагранты не могут заявить об этом во всеуслышание. Обычные люди опасны для нас не менее, чем убийцы в погонах из «Чистилища». «Чистилище» было создано недавно, полгода назад. А подлиз убивали всегда, убивали обычные люди, убивали, не контролируя себя и не осознавая, что происходит.

– Состояние агрессивного аффекта?

– Оно самое. Пока мы не можем рассекретить свое существование, время для этого не пришло. И потому мы – безответная добыча для чистильщиков.

– Почему Житник охотится на подлиз? Неужели только из-за того, что вы, Иван Алексеевич, претендуете на его место?

– В принципе, да. Житник – тупая тварь, связанная с криминалитетом, он привык действовать по-бандитски, и питает иллюзии, что, если перебить подлиз, все в нашем городе останется по-старому.

– А это не так?

– Не так. Во-первых, нас не уничтожишь – сам видишь, как мы научились прятаться и огрызаться. Я мог бы отдать приказ, и всех чистильщиков перестреляли бы в течение недели. Но сам понимаешь, что после этого начнется – милиционеров убивать нельзя, они у нас в ранге неприкасаемых. В войне, которая начнется после этого, мы не выживем. Во-вторых, здоровый бизнес, который появился в нашем городе, и которому банда Житника не дает нормально развиваться, давно мечтает свалить его.

– И, само собой, все здоровые бизнесмены поддерживают вас? – Я пытался удержаться от иронии, но не смог. Ганс был склонен к самолюбованию – ну как не подковырнуть такого? – Прогрессивные силы города подняли вас, Иван Алексеевич, как знамя грядущей демократии и всеобщего процветания, и торжественно ведут к победе?

– Опять остришь? – Сазонов усмехнулся, напомнив мне вдруг Родиона – что-то общее было в их надменных улыбках. – Все не так просто, Дима. Все настолько не просто, что ты даже представить не можешь. Житник – опытный демагог, умелый популист, на него работают большинство средств массовой информации. Среди финансовых лидеров нашей области немало людей, которые поддерживают Житника, либо сами не прочь занять место мэра. Я лишь один из многих. К тому же я – фрагрант, привыкший жить в тени, отвратительно чувствующий себя под светом софитов и взглядом миллионов глаз. Я насилую себя, из кожи вон лезу, чтобы стать градоначальником. При этом ограничен в методах – из принципа не делаю ничего такого, что можно назвать выходящим за рамки закона. Тебе, наверное, кажется, что я уже достиг успеха, и должность мэра у меня в кармане. Нет, Дима, нет! Могут фальсифицировать результаты, могут выдвинуть ложное обвинение и арестовать за неделю до выборов, могут, в конце концов, исхитриться убить меня, о чем они давно мечтают. Все может быть! Но я хочу, чтобы ты знал главное: я делаю это не ради себя, не ради власти и богатства. Я хочу, чтобы фрагранты смогли жить нормальной жизнью! И чтобы обычные люди получили то, что могут дать им фрагранты – здоровье, красоту, душевную гармонию…

Ганс говорил красиво и убедительно. Мне хотелось верить ему, очень хотелось – ведь старался он, в конечном счете, ради моей Женьки, и уже за это можно было встать перед ним на колени. Но он врал. Не все в его пламенной речи было правдой.

«Из принципа не делаю ничего такого, что можно назвать выходящим за рамки закона». Ага-ага. Я только что провел два дня, наблюдая, как бесчинствует горячий человек Родион Агрба. Неужели господин Сазонов не знает, какими методами действуют его подчиненные? Разрешите не поверить. А еще он отдал приказ убить Михаила Мухина, гражданина Российской Федерации. Понятно, что действует Ганс в сложных обстоятельствах, за ним самим шествует смерть, примериваясь, как половчее отхватить башку косой. Но врать-то зачем?

Мне хотелось верить в то, что цели Ганса гуманны, но все же он был главарем собственной небольшой мафии и пытался расширить сферы ее влияния, поставив над всем городом. Это нельзя было замаскировать никакими словами.

– Иван Алексеевич, – перебил я его снова, слушать предвыборную агитацию совершенно не хотелось, не для этого я сюда пришел. – Подлизы обожают вас, ваши действия для них непререкаемы. Почему? Мне показалось, что, когда речь идет о вас, подлизы в некоторой степени теряют разум, и счастливы подчиняться, что бы вы им ни приказали. Может быть, вы воздействуете на них обонятельно?

На этот раз Сазонов засмеялся. Смех его оказался приятным, так смеются люди умные и открытые – раскатистое «ха-ха-ха» громко прозвучало в гостиной и отразилось от стен. Сазонов даже слегка прослезился, и вытер глаза пальцами здоровой руки.

– Шутник ты, Дима, – наконец сказал он. – Родион говорил мне, что ты шутник. Это хорошо. Люди без чувства юмора вызывают у меня подозрение.

– Что смешное я сказал?

– Да так, ничего…

– Опять двадцать пять! Только и слышу от подлиз туманные намеки непонятно на что. Вы тоже не верите мне, да? Считаете, что я шпионю в пользу обычных людей, мечтаю разузнать секреты несчастных подлиз, чтобы выдать их со всеми потрохами?

– Ладно, давай всерьез. Я знаю, как ты относишься к Жене, и это дает надежду на твою полную лояльность к фрагрантам. Ты пойми, мы не можем ошибиться, приняв в наш круг человека, способного на измену.

– Понимаю.

– Ты клянешься быть преданным фрагрантам до самой смерти?

– Клянусь! – сказал я искренне, отринув вдруг сомнения.

– Дело в Жене? Только ради нее ты готов переломить себя, изменить всю свою жизнь?

– Не только. Я стараюсь полюбить всех подлиз, но они слишком скрытны, я до сих пор не могу понять, что они из себя представляют. Вы можете мне помочь, Иван?

– Попробую.

Ганс поднялся на ноги, подошел к тумбочке с телевизором, взял пульт, вставил диск в DVD-проигрыватель. На экране появилась фотография.

В носу моем защипало, на глаза навернулись слезы. Я становлюсь болезненно сентиментальным, когда дело касается Жени. А на экране была именно она – юная, моложе, чем сейчас, почти ребенок. В окружении других девчонок и парней она сидела около лесного костра и задорно хохотала. И все смеялись, и выглядели донельзя счастливыми. Я ощутил боль в сердце, острую зависть, что не могу сидеть вместе с ними, смеяться с ними, глядеть на них, красивых, просто разглядывать, и радоваться от этого. Их юное счастье осталось в далеком прошлом, я опоздал.