В бутылке больше не осталось коньяку, и Кэтрин стояла между ними, нетерпеливо поглядывая то на одного, то на другого.

Мак-Грегору было не по себе, но он продолжал сидеть, хотя и съехал на самый краешек кресла.

– Если вы надеетесь, что эти десять миллионов долларов сохранят вам Иран, – сказал он, – вас ждет разочарование. Ни двадцать, ни тридцать миллионов долларов не сделают иранскую демократию лучше, чем она есть. Начать с того, что половину этих денег разворуют ваши иранские приятели – продажные министры и другие закадычные друзья Англии и Америки. А того, что останется, нехватит, чтобы внушить остальному иранскому населению веру в ваши добрые намерения. Иранцу не нужны американские автомобили и холодильники, ему нужна обыкновенная человеческая свобода. Таких стремлений не перекупишь американскими деньгами, и ваши друзья американцы, кажется, уже поняли это. Именно потому они предпочитают вкладывать свои доллары в военные материалы для спасения иранской демократии. Оригинальная демократия, для спасения которой требуются американские доллары и американские пушки плюс английские политические интриги! И при всем этом, даю голову на отсечение, что забитый, темный иранец все равно побьет вас. Можете не скупиться на пушки, но где вы возьмете людей, которые бы поддержали вас? Деньги и пушки означают только новую форму угнетения и ставят рядового человека лицом к лицу еще с одним врагом. Не слишком ли много врагов для рядового человека?

Мак-Грегор вдруг почувствовал усталость и резко оборвал свою речь. Эссекс сидел напротив, полузакрыв глаза, в позе безмятежного покоя. Мак-Грегор оглянулся на Кэтрин, но она смотрела на обоих враждебным взглядом; ее терпению тоже пришел конец.

Мак-Грегор встал, и оба вскинули на него глаза.

– Поздно уже, – сказал Мак-Грегор.

– Да, – колко согласилась Кэтрин.

– Мне, пожалуй, пора уходить, – сказал ей Мак-Грегор.

Она не отвела взгляда. – Вам, пожалуй, лучше остаться, – сказала она.

Оба молча повернулись к Эссексу.

Эссекс переменил позу в кресле. – Неплохо бы выпить кофе, Кэтрин, – сказал он.

Кэтрин встрепенулась, словно кто-то щелкнул пальцами у нее над ухом и вывел ее из забытья. – Только черный, – сказала она. – Молоко я допила за обедом.

– Я никогда не пью кофе с молоком, – сказал Эссекс, и Кэтрин ушла готовить кофе, оставив их вдвоем. Она потихоньку затворила дверь, словно боясь их потревожить, и в комнате без нее стало удивительно тихо.

Они не разговаривали. Мак-Грегор стоял на амритсарском ковре, а Эссекс точно врос в кресло каждой складкой своего безупречно скроенного костюма. Он скрестил руки, по старой привычке придерживая себя за локти. Мак-Грегор вдруг заметил, что и сам он точно так же придерживает себя за локти. Он перенял эту привычку у Эссекса. Это было очень удобно, не приходилось думать о том, куда девать руки, и Мак-Грегор не стал разнимать их, хотя Эссекс, взглянув на него, разнял свои и, улыбнувшись, полез в карман за трубкой. Видимо, он испытывал потребность закурить, но сделал это не выпрямляясь. Он все глубже и глубже уходил в свое кресло, как будто решил никогда его не покидать. Закурив, он откинул голову назад и выпустил продолговатое облако дыма, потом снова принял прежнюю позу и уже не шевелился, пока Кэтрин не принесла кофе.

Он не встал даже, чтобы взять кофе. Кэтрин подала ему чашку, и он неторопливо стал прихлебывать черную жидкость. Все трое молчали, пока кофе не был допит. Казалось, что это заняло очень много времени. Наконец Эссекс вздохнул и тяжело поднялся на ноги.

– Мне, пожалуй, пора уходить, – сказал он.

Он отдал Кэтрин чашку и оглянулся, ища глазами свое серое пальто.

– Много всяких предотъездных хлопот, – сказал он.

Мак-Грегор помог ему надеть пальто.

– Может быть, подвезти вас, Мак-Грегор?

– Нет, спасибо.

Эссекс протянул руку. – Что ж, спокойной ночи, голубчик.

Мак-Грегор почувствовал, как ослабевает пожатие этой руки. – Спокойной ночи, – ответил он.

– Спокойной ночи, Кэти, – сказал Эссекс.

– Спокойной ночи, Гарольд.

Кэтрин пошла проводить его. Эссекс не оглянулся на Мак-Грегора, стоявшего на прежнем месте у камина. Он вышел вместе с Кэтрин, а Мак-Грегор остался ждать ее возвращения.

Она скоро вернулась, потирая открытые до локтя руки.

– Холодно становится, – сказала она и присела на корточки у огня, словно желая вобрать в себя его тепло и яркие, живые краски. Потом она выпрямилась, и некоторое время они постояли рядом, вперив глаза в стену и дожидаясь, кто первый начнет разговор.

– Зачем вы сказали, что вам пора? – отрывисто спросила Кэтрин.

– Я это сделал ради Эссекса, – сказал Мак-Грегор.

– Ради Эссекса?

– Мне стало жаль его, – сказал Мак-Грегор, все еще не глядя на нее.

Она отошла от камина и стала ходить по комнате, рассматривая книги, занавеси на окне, две этрусские вазы по углам; Мак-Грегора это раздражало, ему хотелось, чтобы она села и сидела спокойно.

– Каковы теперь ваши планы? – спросила она. – Думаете остаться в Лондоне?

– Нет, – сказал он.

– Нет? – Она наконец остановилась перед ним. – Что же вы думаете делать?

– Вернусь туда, откуда приехал, – сказал он.

– В Иран?

– Да.

– В Англо-Иранскую компанию?