«Ось дывись на него, — искренне удивлялись казаки, — тэж стуло, а ось куда повернуло».

Безутешный редко выступал с заранее написанными речами, и все же всякое его слово было заранее продумано. Если он хвалил, так не просто за красивые глаза, а если бранил, то ни у кого не возникало обиды или тайного недовольства. На собраниях требовал критики, не сбивал репликами, не грубил, щадил человеческое достоинство.

Люди горевали по своему веселому, неутомимому секретарю, когда он понадобился партии на другом участке. Провожали Безутешного гуртом до Прощальной балки. На гребне, где были затеяны посадки катальпы и гледичии, простились с ним как с братом и другом. И вспоминали позже только добром.

Безутешного сменил товарищ Кислов, прибывший из табачно-лесного района Закубанья. Пренебрежение этого высокого и скелетисто-худощавого человека к собственному быту сразу же насторожило домовитых казаков, любивших окунуться в ядреное земное бытие. О Кислове пошли самые противоречивые толки. Одни, чаще всего интеллигенты, хвалили секретаря; другие недоуменно пожимали плечами, сравнивая его с Безутешным; третьи, сторонясь его и толком в нем не разобравшись, пустили слух: «Сухарь, зуб сломаешь; говори — не поймет, а поймет — забодает». Черт его знает, откуда берутся такие слухи? Кто их сочиняет?

Станица начала терять внешнюю нарядность. Появились рецидивисты — бурьяны, куриная слепота, лебеда, бешенюка. Янтарное зерно стало заурядным хлебозаготовительным продуктом такой-то кондиции, как положено по равнодушному элеваторному прибору Пурке. В читальнях, клубах наряду с афишами, анонсирующими новые фильмы, закрасовались плакаты — розовые свиньи и кукуруза. Что ж, это неплохо, прямой доход. А вот каков ты сам, товарищ Кислов, человек в коричневом костюме?

Знали: у Кислова три дочери-студентки, им приходится помогать, отказывая себе в самом насущном.

Когда один из работников коммунхоза, опытный райисполкомовский делец, задумал отремонтировать квартиру секретаря, тот тихо спросил:

— А как у вас с ремонтом жилфонда?

— Прорыв, — откровенно ответил делец, набивший руку на беспринципном угодничестве. — Но для вас и материалы отыщем, и дырочку пробуравим в смете.

— В таком случае не обременяйте себя, — сказал Кислов. — Никогда еще я не ходил с буравчиком под мышкой.

— Что вы? Сделаем под лачок, вы даже знать ничего не будете!

— Нет, — жестко отказался секретарь, и делец, судорожно помяв кепчонку, ушел в недоумении.

На запыленном грузовике приехали жена секретаря, его мать, вдовая свояченица и самая младшая дочка — семиклассница, робкая и застенчивая, стыдившаяся, казалось, каждого движения своего нескладного угловатого тельца.

Все эти подробности, может быть, и не столь важны, но, прежде чем решиться идти к секретарю райкома, старшина сигнальной вахты Петр Архипенко внимательно осмотрелся со своего нового мостика.

И все же встретиться с Кисловым ему пришлось случайно, на агрокурсах, куда порекомендовал ему записаться Латышев.

Агрокурсы проводились местными силами в здании средней школы, в третью учебную смену. Сидели за партами, низенькими и тесными, закапанными фиолетовыми чернилами и изрезанными перочинными ножами. Рядом с Петром обосновался Хорьков, снятый с бригадиров при вторичном укрупнении артели.

— Ты, Петро, крутишься, как новый подшипник, — многозначительно изрек Хорьков.

Архипенко насторожился:

— А ты?

— Плавиться начинаю… Как тебе здесь после флотского раздолья?

— Так же, как и тебе после армии, — уклончиво ответил Петр. Он не рассчитывал извлечь из бесед с обиженным Хорьковым какую-либо для себя пользу.

— Понятно, — протянул Хорьков, — пока еще все сладко кажется?

— Как сказать. Другой раз и полынок пожуешь.

— Ну, ну, расскажи…

Петру не хотелось идти навстречу нездоровому любопытству Хорькова, предпочитавшего наблюдать за всем со стороны. Было похоже, что подчас он радуется отдельным неудачам артели. Молодая жена тянула его в свою станицу к родителям, и только перспектива играть роль приймака останавливала его. Поэтому Хорьков склонялся к переходу в совхоз, к прославленному своей предприимчивостью директору Талалаю.

Хорьков рассеянно слушал Петра, рисуя подсолнечники и зайцев с неимоверно длинными ушами. А когда Петр высказался, огорошил его своим ледяным равнодушием:

— Больно долго качались вы, моряки, на волнах, потому вас все и волнует.

— По-твоему, нам и думать не о чем?

— А начальство на что? Поступит сверху директива, и пойдет все не по твоим докукам, а по ней. — Он придвинулся плечом к плечу Петра и спросил тихо, чтобы не слышали сидевшие позади них Кривоцуп и Овчина: — Говорят, ты столкнулся с Латышевым?