Бабалачи видел, как Абдулла прошел через низкое и узкое отверстие в темный шалаш Омара, и слышал обмен обычных приветствий между ними. Затем, заметив недовольные взгляды сопровождавших Абдуллу двух арабов, последовал их примеру и удалился, чтобы не слышать разговора. Он это сделал против желания, хотя и знал, что не сможет проследить за тем, что происходит теперь внутри шалаша. Побродив немного в нерешительности, он подошел небрежными шагами к костру; присев на корточки, он стал перебирать горящие уголья, как делал обыкновенно, когда погружался в глубокие думы, и, обжигая пальцы, быстро отдергивал руку и размахивал ей по воздуху. Со своего места он слышал шум разговора в шалаше, но различал только звуки голосов. Абдулла говорил грудными нотами, и его однозвучную речь прерывали время от времени слабые восклицания или дрожащие, жалобные стоны старика.

Услышав шаги на веранде большого дома, Бабалачи поднял голову, и тень исчезла с его лица. Виллемс спускался с лестницы на двор. Свет струился через щели плохо сколоченных досок, и в освещенных дверях появилась выходящая на улицу Аисса, которая тотчас же скрылась из виду. Бабалачи этому удивился и на миг позабыл о приближающемся Виллемсе. Суровый голос белого над самой его головой заставил его вскочить, точно на пружине.

— Где Абдулла?

Бабалачи указал рукой на шалаш и стоял, напряженно прислушиваясь. Прекратившийся шум голосов возобновился снова. Он бросил взгляд на Виллемса, неопределенный контур которого вырисовывался в мерцании потухающих углей.

— Разведи огонь, — резко сказал Виллемс. — Я хочу видеть твое лицо.

С поспешной предупредительностью Бабалачи бросил в потухавший костер сухого хвороста, все время зорко следя за Виллемсом. Выпрямляясь, он ощупывал почти непроизвольно рукоятку кинжала в складках саронга, стараясь равнодушно выдерживать устремленный на него сердитый взгляд белого.

— Дай бог, чтобы ты был в добром здоровье, — пробормотал он.

Виллемс сделал большой шаг вперед и опустил обе руки на илечи малайца, раскачивая его взад и вперед, пока не выпустил с злобным толчком.

— Почему ты сердишься на меня? — жалобно запищал Бабалачи. — Ведь я забочусь только о твоем благе. Не приютил ли я тебя в моем доме? Да, туан, это ведь мой собственный дом. Я позволяю тебе в нем жить, не ожидая вознаграждения, потому что она должна иметь убежище. Но кто может узнать душу женщины, да еще такой? Когда она захотела уйти с прежнего места, мог ли я ей противоречить? Я — слуга Омара, я сказал: «Обрадуй мое сердце и бери мой дом». Не был ли я прав?

— Вот что я тебе скажу, — сказал Виллемс, — если ей захочется покинуть это место, то пострадаешь ты. Я сверну тебе шею.

— Когда сердце исполнено любви, в нем нет места для справедливости, — коротко проговорил Бабалачи. — Зачем нужно меня убивать? Ты знаешь, туан, чего она хочет? Блестящая будущность — вот ее желание, как у всякой женщины. Тебя оскорбили и от тебя отреклись твои единоплеменники. Она это знает. Но ты храбрый и сильный, ты — мужчина; и, туан, — я старше тебя, — ты у нее в руках. Таков удел сильных. А она знатного происхождения и не может жить как невольница. Ты ее знаешь — ты у нее в руках. Ты подобен птице, попавшей в силок. И, — помни, что я человек опытный и бывалый, — покорись, туан, покорись, не то… — Он не закончил фразы и оборвал.

Продолжая греть поочередно руки над пламенем, не поворачивая головы, Виллемс мрачно спросил:

— Не то — что?

— Кто знает? Она, может быть, уйдет, — вкрадчиво проговорил Бабалачи.

Виллемс круто повернулся, и Бабалачи попятился назад…

— Если она уйдет, тем хуже для тебя, — угрожающе сказал Виллемс. — Это будет дело твоих рук, и я…

— Хай-йа. Это я уже слышал: если она уйдет — я умру. Хорошо. Но разве это вернет ее тебе, туан? Если это будет дело моих рук, я его обделаю хорошо; как знать, может быть, тебе придется тогда жить без нее.

— Ты угрожаешь мне?

— Я, туан? — воскликнул Бабалачи с ноткой легкой иронии в деланно удивленном тоне. — Я, туан? Кто говорил о смерти? Разве я? Нет, я ведь говорил только о жизни, только о долгой жизни одинокого человека.

Они стояли оба в глубоком молчании, сознавая каждый по — своему важное значение того, что происходит между ними.

Виллемс угрюмо измерял глубину своего падения. Он, белый, находится в руках у этих презренных дикарей, которые хотят сделать его своим орудием. Он питал к ним расовую ненависть, сознавая умственное свое превосходство. В его душе шевелилось чувство жалости к себе. Он слышал, что так бывает, но никогда не хотел верить этому. Его рабство казалось ему теперь страш ным в своей безнадежности, но он покорился добровольно. Он отрекся от самого себя и был готов на все.

Протянув руки над огнем, он крикнул:

— Аисса!

Она находилась, должно быть, близко, так как появилась сейчас же. Голова и грудь ее были закутаны в головное покрывало, стянутое вниз на лоб, а конец, переброшенный через плечи, скрывал нижнюю часть лица. Виднелись только глаза, темные и сверкающие.

При взгляде на эту статную закутанную фигуру Виллемс почувствовал раздражение, смущение и беспомощность. Аисса походила на живой тюк из дешевой бумажной материи. Ее лицо, закутанное, потому что вблизи находился мужчина ее племени, привело его в бешенство. Он запретил ей это делать, но она поступила по-своему, сообразуясь лишь со своими взглядами на приличие. С поразительной ясностью он вдруг понял, что между ними нет ничего общего, ни одной мысли, ни одного чувства, — но он не может жить без нее.