— Так-так, — обиженно проговорил Олмэйр. — Продолжайте. Назовите меня прямо дураком.

— Я вовсе этого не хочу сказать, — вспылил Лингард. — Если бы я захотел назвать вас дураком, я бы так и сделал, не спрашивая вашего позволения.

Он быстро зашагал по палубе, отбрасывая ногой попадавшиеся по дороге канаты.

— Ну, ну, — с притворной покорностью проговорил Олмэйр. — С вами не договоришься за последнее время. Конечно, вы поступите как хотите. Вы ведь никогда не слушаетесь советов; но позвольте вам сказать, что было бы неразумно дать этому человеку скрыться отсюда. Если вы ничего не предпримете, он, наверно, удерет на судне Абдуллы. Абдулла использует его, чтобы напакостить вам и в другом месте. Виллемс слишком много знает про ваши дела. Запомните мои слова. Теперь я должен вернуться на берег. У меня масса дел. Завтра утром мы приступим к погрузке шхуны. Тюки готовы. Если я вам понадоблюсь, поднимите какой-нибудь флаг на грот-мачте. Ночью же я явлюсь на два выстрела. — Затем он добавил дружеским тоном: — А не придете ли вы ко мне обедать сегодня вечером? Нам не годится так долго вариться в собственном соку…

Лингард ничего не ответил. Вызванная Олмэйром в его уме картина: Виллемс, господствующий над островами, нарушающий покой вселенной грабежом, изменой и насилием, заставила его онеметь. Олмэйр, прождав некоторое время, нехотя направился к трапу. Лингард, рассеянно на него смотревший, вдруг вздрогнул и, подбежав к борту, крикнул:

— Стой! Каспар, подождите минуту.

Олмэйр дал знак гребцам остановиться и повернул голову по направлению к шхуне. Лодка медленно подалась назад и почти вплотную пристала к борту.

— Мне сегодня нужна хорошая шлюпка с четырьмя гребцами, — сказал Лингард.

— Сейчас? — спросил Олмэйр.

— Нет, солнце слишком еще печет, и к тому же лучше не придавать огласки моим делам. Пришлите шлюпку после захода солнца, с четырьмя хорошими гребцами и парусинным стулом для меня. Слышите?

— Ладно, отец, — весело отозвался Олмэйр. — Я пришлю Али рулевым и лучших из моих людей. Еще что-нибудь?

— Ничего больше, голубчик. Только смотрите, чтоб они не опоздали.

— Полагаю, что излишне будет вас спрашивать, куда вы отправляетесь, — пытливо проговорил Олмэйр, — Потому что если вы едете к Абдулле, то я…

— Я не к Абдулле еду. Ну, теперь отваливайте.

Ночь была очень темна. Бабалачи, выйдя из своей бамбуковой хижины, стоял, обратившись лицом к реке. Как ни тиха бывает ночь, она никогда не может быть вполне безмолвной для чуткого уха, и Бабалачи показалось, что он различает другие звуки, кроме журчания воды. Ему послышался шум, странный шум. Он не мог ничего различить, но какие-то люди в лодке должны были быть очень близко, так как до него долетали слова.

— Ты думаешь, что это и есть то самое место, Али? Я ничего не вижу.

— Должно быть тут, туан, — отвечал другой голос. — Не попробовать ли пристать?

— Нет, подрейфуем немного: в темноте легко наскочить у берега на бревно. Мы можем увидеть свет из какого-нибудь дома. Ведь в усадьбе Лакамбы много домов, не правда ли?

— Великое множество, туан, — но я не вижу нигде света.

— И я тоже, — проворчал снова первый голос.

— А я вижу. Теперь я знаю, где причалить, туан.

Несколько взмахов весел повернули шлюпку носом вверх по течению к самому берегу.

— Окликни, — послышался очень близко бас, который, как был уверен Бабалачи, должен был принадлежать белому, — Окликни, не выйдет ли кто-нибудь с факелом. Я ничего не вижу.

— Кто говорит на реке? — спросил Бабалачи тоном, выражавшим изумление.

— Белый, — ответил Лингард с лодки. — Неужели в богатой усадьбе Лакамбы не найдется факела, чтобы помочь гостю причалить?

— Нет ни факелов, ни людей. Я один здесь, — нерешительно ответил Бабалачи.

— Один! — воскликнул Лингард. — Кто ты?

— Слуга Лакамбы. Но причаливай, туан, и посмотри на меня. Вот моя рука… Теперь ты в безопасности.

— И ты один тут? — спросил Лингард, осторожно входя во двор. — Какая темнота, — пробормотал он про себя. — Можно подумать, что весь мир вымазали черной краской.

— Да, один. Что ты еще сказал, туан? Я не понял. f — Ничего. Я рассчитывал найти здесь… Да где же они все?

— Не все ли равно, где они, — мрачно ответил Бабалачи. — Разве ты пришел к моим родичам? Последний из них отбыл в дальний путь… и я здесь один. Завтра и я ухожу.

— Я приехал повидать одного белого, — сказал Лингард, медленно продвигаясь вперед. — Он не ушел ведь?

— Нет, — отвечал Бабалачи. — Человек с красной кожей и жесткими глазами, чья рука сильна, а сердце слабо и безумно.

— Он здесь? — спросил Лингард.

— Нет, не здесь, — ответил Бабалачи, — не здесь, туан, но и не далеко. Не отдохнешь ли ты в моем жилище? Найдется, может быть, рис, рыба и чистая вода, не из реки, а ключевая…