— Кто эта женщина? А, это та самая, про которую говорили лодочники. Я слышала… слышала… ночью. Они говорили о какой-то женщине, но я боялась понять… Я не хотела спрашивать, слушать… верить! Как ты мог? Так это правда… Нет. Скажи нет… Кто эта женщина?

Виллемс покачнулся, стараясь вырваться. Она держала его до тех пор, пока не оборвалась пуговица и он наполовину не высвободился из куртки. Круто повернувшись, он остановился в странной неподвижности, задыхаясь, пытаясь заговорить и не находя слов. Он думал с яростью: «Убью обеих».

Один миг все было недвижимо на дворе, в живом и ярком свете дня. Только там, у пристани, большое дерево, покрытое гроздями красных ягод, казалось живым от трепетавших в его ветвях маленьких птичек. Вдруг пестрая стая с тихим шумом поднялась и рассеялась. С пристани показались Махмуд и один из его братьев, с копьями в руках; они искали своих пассажиров.

Аисса, выйдя из дома уже с пустыми руками, заметила обоих вооруженных мужчин. Она слегка вскрикнула от удивления, и снова исчезла в доме. Через секунду она снова появилась с револьвером Виллемса в руке. Присутствие всякого мужчины могло иметь для нее только зловещее значение. Ведь никого, кроме врагов, в этом мире нет. Она не боялась, потому что, если придет смерть, они умрут вдвоем. Незнакомцы остановились, опираясь на лакированные древки своих копий. Через миг она увидела Виллемса, борющегося с кем-то под деревом. Она не видела ясно, что происходит, но, не задумываясь, сбежала со ступенек, крикнув:

— Я здесь!

Виллемс услышал крик и неожиданно для себя опрокинул жену на скамейку. Наклонившись к ее уху, он говорил:

— Последний раз спрашиваю я тебя, возьмешь ли ты ребенка и уйдешь с ним или нет?

Она застонала и что-то прошептала. Он наклонился ниже, чтобы расслышать. Она говорила:

— Я не уйду. Отошли эту женщину. Я не могу смотреть на нее.

— ДУРа!

Он повернулся к Аиссе. Та подходила медленно, с выражением крайнего удивления на лице. Остановившись, она смотрела на него, раздетого, без шляпы, с мрачным лицом.

Невдалеке Махмуд с братом вполголоса о чем-то говорили. Затем брат пошел к лодке, а Махмуд остался наблюдать. Он стоял, как часовой, сонный и прямой под водопадом солнечных лучей.

Виллемс заговорил:

— Дай мне это, — сказал он, протягивая руку за револьвером.

Аисса отступила. Ее губы дрожали, когда она спросила очень тихо:

— Это твои люди?

Он слегка кивнул. Она в раздумье покачала головой — несколько лепестков умиравших в ее волосах цветов упали, большими красными и белыми каплями к ее ногам.

— Ты знал?

— Нет, — ответил Виллемс, — За мной прислали.

— Вели им уйти. Они все прокляты. Что общего между ними и тобой, несущим мою жизнь в своем сердце?

Виллемс молчал. Он стоял перед ней, глядя в землю, и повторял себе: «Я должен отнять у нее револьвер сразу, сейчас же. Без оружия я не буду спокоен с этими людьми».

— Кто она? — спросила Аисса, взглянув на тихо плачущую Жоанну.

— Моя жена, — ответил Виллемс, не поднимая глаз, — Моя жена, согласно нашему закону, данная мне богом.

— Ваш закон, ваш бог! — воскликнула Аисса с презрением.

— Дай мне револьвер, — решительно повторил он.

Она, не обращая внимания, продолжала:

— Ваш закон или твоя ложь? Чему я должна верить? Я пришла защитить тебя, увидев незнакомых людей. Ты лгал мне губами, глазами. Кривое сердце!.. Ах, — продолжала она, — она первая! А я могу быть только рабыней?

— Можешь быть, чем хочешь, — сказал он с жестокостью, — Я ухожу.

Ее взгляд остановился на одеяле, под которым что-то зашевелилось. Она сделала шаг и нему. Виллемс повернулся. Ему показалось, что у него свинцовые ноги. Он чувствовал такую слабость, что на миг им овладел страх умереть на месте, не успев бежать от греха и гибели.

Она откинула край одеяла и, взглянув на спящего ребенка, содрогнулась словно увидала что-то невыразимо ужасное. Она смотрела на маленького Виллемса неверящими и испуганными глазами. Пальцы ее разжались, и тень легла на ее лицо, будто что-то мрачное и роковое стало между ней и солнцем.

Виллемс не шевелился. Все его способности сосредоточились на мысли об освобождении. И в эту минуту уверенность в освобождении нашла на него с такой силой, что ему показалось, будто он слышит громкий голос, кричащий, что все кончено, что еще пять, десять минут, и он перешагнет в другой мир; что все: эта женщина, безумие, грех, сожаление, все исчезнет, рухнет в прошлое, рассеется, как дым, превратится в ничто, даже и воспоминание о его падении. Все — ерунда. Ему все равно. Он забыл Аиссу, жену, Лингарда, Гедига, всех, в мгновенном видении зовущего будущего.