Между тем начались снегопады. Мягкая зима первых январских дней сменилась жестокими морозами. Над окном висели ледяные сосульки, а на подоконнике образовывались ледяные наросты, которые Мартин каждое утро скалывал своим кинжалом. Куски льда он растапливал в небольшом котелке на печке, расположенной в нише, и у него получалась чистая, прозрачная вода.

Когда однажды вечером Маттес вошел со своим подносом в каморку под крышей, ему в лицо внезапно ударил ледяной ветер. Удивленный, он застыл на пороге. Окно было открыто; свиной пузырь, который несколько дней назад натянули на раму для защиты от холода, был порван. В комнату летел снег, покрывая светлые доски пола тонким мучнистым слоем.

— Боже мой, господин… — испуганно позвал парень.

В глубине комнаты возле сундука лежал опрокинутый стул. Постель была скомкана, а на белой стене виднелись безобразные чернильные пятна. Казалось, что здесь произошла драка. Но Маттес не мог понять, как это разбойники, не имея ключей, проникли в башню. Так в чем же причина столь чудовищного беспорядка?

Маттес начал было соображать, не позвать ли кого на помощь, когда вдруг заметил скорчившуюся фигуру. Это был юнкер Йорг. Он сидел на полу, в самом дальнем углу, и писал. Глаза его в пламени свечи лихорадочно блестели. Правая рука, в которой было зажато перо, безостановочно скользила по большому листу пергамента. Пальцы его, покрасневшие от холода, были измазаны чернилами.

Мартин хотя и заметил Маттеса, но головы не поднял.

— Всё в порядке, — хрипло проговорил он. — Со мной ничего не случилось. Просто мне каждую ночь приходится бороться с дьяволом, с этим адским отродьем. И сегодня в полночь, когда в башне затихли все шаги, он ко мне явился. — Он указал на стену: — Вон, посмотри! Я бросил чернильницу в это отродье!

Дрожащими руками Маттес поставил поднос на стол, занавесил окно и подошел наконец поближе к Мартину, недоверчиво покусывая губу. Истории про призраков и про нечистую силу он слушать любил, особенно в те долгие зимние вечера, когда сидел с друзьями у огня за кружкой пива. Но то, что рассказывает этот таинственный юнкер, пожалуй, пострашнее любой такой истории. Маттес не мог сомневаться в правдивости его слов — ведь большое чернильное пятно на восточной стене комнаты было тому красноречивым подтверждением. Осколки чернильницы валялись на полу.

Мартин перестал писать. Усиливающаяся снежная буря за окном, казалось, беспокоила его.

— Принеси мне свежих фруктов, Маттес, — обратился он к юноше.

Работник, вздохнув, пожал плечами.

— У нас еще осталась одна бочка зимних яблок. Если хотите, я поговорю с хранителем кладовых, чтобы он вам несколько яблок выдал. А можно узнать, как продвигается ваша работа?

Маттес взял со стола поднос и поставил его на пол рядом с Мартином. Там был кусок вяленого кабаньего окорока, ломти черного хлеба и кувшин козьего молока. Мартин отложил перо и с благодарностью принялся за еду. И только откусив первый кусок, он понял, до чего проголодался. Немного погодя он наконец сказал:

— Работа эта очень трудна… Слова как дети: чем больше внимания ты им уделяешь, тем требовательнее они становятся. Они не выпускают из своих объятий того, кто старается придать их существованию смысл.

Маттес развел руками, губы его дрогнули в смущенной улыбке:

— Я думал, это только женщин касается, — сказал он.

— Вот возьмем, например, эти слова: «На то воля отца, чтобы ничто не было потеряно и никто не был потерян». Мартин схватил латинскую Библию и сунул ее Маттесу прямо под нос. — В нашем языке слово «воля» означает также и «сила». Мы говорим «сила воли», «навязать кому-то свою волю».

— Мне самому это ни разу еще не удавалось, — в простоте душевной ответил Маттес, не очень-то понимая, куда клонит этот юнкер.

Маттес в беспокойстве оглянулся и стал прислушиваться: ему почудились шаги на лестнице. Собственно говоря, ему давно уже надлежало быть в рыцарском зале, где работники по причине плохой погоды смазывали латы и алебарды свиным жиром. Если он немедленно не вернется, ему грозила трепка.

— В греческом оригинале, — продолжал Мартин, — маленькое словечко из нескольких букв означает «страсть, огонь». Им можно обозначить даже «сердце»! — Он поднял указательный палец, словно грозя кому-то: — Неужели ты не понимаешь, какие тонкие оттенки скрыты в языке? Одно и то же слово может означать и любовь, и желание — даже плотское желание…

Маттес поднялся, чтобы уйти, но его господин, увлеченный своими мыслями, этого даже не заметил.

— Пейте молоко, пока теплое!

— Ты совершенно меня не слушаешь! — не отставал от парня Мартин. Он твердо решил поделиться своим открытием с другим человеком, пусть это будет даже недалекий работник. — Убери все это подальше, я уже наелся.

— Мне все-таки интересно, господин, чем вы тут занимаетесь, — вдруг жалобно сказал Маттес. — Разве есть польза от слова, когда у него столько разных значений?! Вот оружейник требует от меня, чтобы я давал четкие ответы на его вопросы. А то он может еще и огреть чем-нибудь…

Мартин поднял брови:

— Важно ведь не просто слово само по себе, важно то, что оно говорит нам о Господе! Разве ты не хочешь узнать, что говорится в Писанин о Господе нашем?

— Да пейте же вы молоко! — настойчиво повторил Маттес.

Мартин с сердитым вздохом захлопнул толстую книгу и взялся за кувшин. Он пил с такой жадностью, что расплескал чуть не половину молока. Потом вытер рот рукавом и сказал:

— Господь преисполнен сострадания ко всем нам. Он не хочет терять ни одного из чад своих. Да, столь сильна любовь его, что он весь объят пламенем, которое сжигает его — изнутри.