— Давно ты здесь живешь? — спросил он.

— Около года, — ответила она.

— Почему ты сюда пошла?

— Жить надо было… И я не могла видеть, как дети голодают.

Он помолчал, глядя на нее, и, наконец, спросил:

— У тебя не было работы?

— Я заболела, — ответила она, — и осталась без денег. А потом умер Станиславас…

— Как? Станиславас умер?

— Да, — ответила Мария. — Я забыла, что ты не знаешь.

— Отчего он умер?

— Его загрызли крысы, — ответила она.

Юргис содрогнулся и беззвучно прошептал: «Загрызли крысы!»

— Да, — продолжала Мария и нагнулась, чтобы зашнуровать ботинки. — Он работал на фабрике растительного масла, бегал для рабочих за пивом. Он разносил кружки на лотке и отхлебывал понемногу из каждой. Один раз он выпил лишнее, уснул где-то в углу, и его заперли на всю ночь. Когда его нашли, крысы уже загрызли его и почти всего съели.

Юргис сел, охваченный ужасом. Мария продолжала шнуровать ботинки. Настало долгое молчание.

Вдруг в дверях показался дюжий полисмен.

— Поторапливайтесь! — буркнул он.

— Я тороплюсь, — отозвалась Мария и, встав, начала с лихорадочной быстротой застегивать корсет.

— А остальные живы? — спросил, наконец, Юргис.

— Да, — сказала она.

— Где они?

— Они живут недалеко отсюда. Теперь у них все в порядке.

— Работают? — спросил он.

— Эльжбета работает, когда удается, — ответила Мария. — Но обычно я забочусь о них: я теперь много зарабатываю.

Юргис помолчал.

— А они знают, что ты здесь… как ты живешь? — спросил он.

— Эльжбета знает, — ответила Мария. — Я не могла бы солгать ей. Да и дети, пожалуй, успели уже догадаться. Но стыдиться тут нечего — у нас не было другого выхода.

— А Тамошус?

Мария пожала плечами.

— Почем я знаю? — сказала она. — Я его больше года не видела. Он потерял от заражения крови палец и больше не мог играть на скрипке. А потом он уехал.

Мария стояла перед зеркалом, застегивая платье. Юргис сидел, пристально глядя на нее. Ему не верилось, что это та самая Мария, которую он знал в былые дни. Она стала такой спокойной, такой равнодушной! Ему было страшно смотреть на нее.

Вдруг она тоже взглянула на Юргиса.

— Судя по твоему виду, как будто и тебе жилось несладко, — заметила она.

— Да, — ответил он. — У меня ни гроша, и я без работы.

— А где ты был это время?

— В разных местах. Бродяжничал, а потом вернулся на бойни — как раз перед забастовкой.

Он на миг запнулся.

— Я справлялся о вас, — продолжал он, — и мне сказали, что вы переехали, но никто не знал куда. Ты, наверно, считаешь, что я подло поступил, уйдя от вас?..

— Нет, — ответила она. — Я не виню тебя, и никто из нас не винил. Ты сделал все, что мог, — задача была нам не по силам.

Помолчав, она добавила:

— Мы ничего не понимали, и в этом вся беда. С самого начала мы были обречены. Знай я тогда столько, сколько знаю теперь, мы бы справились…

— Ты сразу пошла бы сюда? — спросил Юргис.

— Да, но я не это хотела сказать. Я думала о тебе. Ты тоже иначе вел бы себя… с Онной.

Юргис замолчал. До сих пор эта сторона вопроса не приходила ему в голову.

— Когда люди голодают, — продолжала Мария, — и у них есть какая-нибудь ценность, по-моему, ее надо продать. Ты, наверное, это тоже понял — теперь, когда уже поздно. Вначале Онна могла поддержать всех нас.

Мария говорила совершенно спокойно, как человек, научившийся смотреть на вещи с деловой точки зрения.

— Я… Да, пожалуй, что так, — нерешительно ответил Юргис; он не прибавил, что заплатил тремястами долларов и местом мастера за удовольствие вторично избить Фила Коннора.

В это время полисмен снова подошел к двери.

— Ну, выходите, — сказал он. — Живо!

— Ладно, — отозвалась Мария, доставая огромную шляпу, всю покрытую страусовыми перьями.

Она вышла в коридор. Юргис последовал за ней, а полисмен замешкался, чтобы заглянуть под кровать и за дверь.

— Что теперь будет? — спросил Юргис, в то время как они спускались по лестнице.

— Ты говоришь об облаве? Пустяки, это не впервой. У хозяйки какие-то недоразумения с полицией; не знаю, в чем дело, но к утру они, верно, так или иначе поладят. Во всяком случае, тебе нечего бояться. Мужчин всегда отпускают.