— Не смотрите на них и молчите, если хотите вернуться во Флоренцию, — увещевал перепуганный Ламентоне.

Но роковой встречи не удалось избежать. Когда уже в полночь Бенвенуто и Триболо вернулись в гостиницу, они застали там большую компанию, была здесь и опальная молодежь, и серьезные люди. Они пришли в гостиницу, чтобы узнать у Ламентоне подробности о жизни их семей и всего города. Уже в дверях Бенвенуто понял, что его узнали. Здесь были Николло Бенинтенди — он входил в Совет восьми и командовал милицией, его брат Пьеро. Еще был старик Якопо Нарда — яростный ненавистник Медичи. Все они так и вперились в пришедших взглядом.

— Я этих двоих отлично знаю, — сказал Николло Бенинтенди. — Почему они молчат и не хотят с нами разговаривать?

Нарочный Ламентоне тут же объяснил подлинную причину — у этих двоих нет разрешения на разговор с изгнанниками.

— Ну и дурость! — воскликнул брат Пьеро, на этом он не остановился и принялся бранить пришедших.

В планы Бенвенуто никак не входило испортить отношения с герцогом Алессандро, поэтому он «кротко, с полным спокойствием», сказал:

— Любезные господа, вы нам можете очень повредить, а мы вам ничем не можем быть полезны. И хотя вы нам сказали кой-какие слова, каковые нам непригожи, но даже из-за этого мы не хотим с вами ссориться.

— А мы — хотим. И вы сами, и ваш герцог у нас в заднице!

— Мы не вмешиваемся в ваши дела, вы не вмешивайтесь в наши, — все еще спокойно увещевал их Бенвенуто.

Ответ он получил в том же духе, так что пришлось выхватить шпагу. Бенвенуто не хотел никого убивать, более того, он боялся кого-нибудь ранить ненароком. Ему просто надо было подняться вверх по лестнице, чтобы пройти в свою комнату. Дальше сцена, которую обожают показывать наши кинематографисты, — враги бегут наверх за героем, он на мгновение останавливается и одним ударом толкает всех вниз. Такая же куча-мала произошла и на этот раз. Вопли, крики, ругань! Прибежал хозяин гостиницы.

— Можно поплатиться головой, если браться здесь за оружие, — крикнул он в ярости изгнанникам. — И если бы герцог узнал про ваши дерзости, он бы вас велел вздернуть за горло. Я не буду делать с вами то, чего вы заслуживаете, но чтоб ноги вашей не было в моей гостинице.

Бенвенуто хотел извиниться перед хозяином, но тот сказал, что сам все понял, что Бенвенуто тысячу раз прав и чтоб он остерегался в дороге этих господ. Ну и как можно отнестись к этой сцене? Дело не в том, как там все произошло, а как все это было описано. Бенвенуто пишет про этих отверженных — «они казались стадом свиней». Что уж так-то? А ведь это были защитники его родного города от чужеземцев. Бенвенуто и сам служил в милиции, готовясь биться за родной город. Но это было давно. Сейчас он служит Медичи, ему дела нет до того, что они тираны. В кошельке у него 50 золотых скудо, теперь он будет служить герцогу Алессандро, а республиканские лозунги ему не по карману. Патриотизм, совесть, свобода — эти слова не из его лексикона. Верой и правдой Бенвенуто служил только своему искусству.

— Погоди, мы еще встретимся в Венеции! — прокричал Пьеро Бенинтенди с угрозой вслед Бенвенуто.

Венеция в ту пору почитала себя центром мира. Город был сказочно богат. Ни по своему географическому расположению, ни по архитектуре и быту он не был похож на то, что видел Бенвенуто ранее. Ну, хоть удивись сказочному Дворцу дожей и церкви Святого Марка — чуду света, гондолам — чисто венецианскому способу передвижения, странному переплетению улочек, по которым ходишь не на прямую, а как шахматный конь! Правда, Бенвенуто в своей «Жизни…» не описывает ни Рим, ни Флоренцию, но там он житель, глаз давно привык к городскому пейзажу, замылился, а здесь он путешественник, турист!

Венеция была республикой, сюда стекались все изгнанники, жертвы войны и придворной интриги. «Бич герцогов» — сатирик Аретино, перессорившись со всей Италией, нашел здесь приют. Здесь была великолепная литература и живопись. Кроме того, в этом городе шумел вечный, неугомонный праздник. П. П. Муратов пишет: «В 1514 году венецианский сенат решил обложить налогом всех куртизанок. По переписи их оказалось около одиннадцати тысяч. Эта цифра сразу вводит нас в несколько головокружительный масштаб тогдашней венецианской жизни. Чтобы нарядить и убрать этих женщин и всех патрицианок, сколько нужно было золота, сколько излюбленного венецианками жемчуга, сколько зеркал, сколько мехов, кружев и драгоценных камней! Никогда и нигде не было такого богатства и разнообразия тканей, как в Венеции XVI века!»

Ничего этого Бенвенуто не заметил, не захотел видеть. Достойными упоминания в его «Жизни…» были только два момента. Во-первых, по приезде в город он тут же испросил позволения носить оружие, «худшее, что мне грозит, лишиться шпаги». И так случилось, что он действительно встретил на улице «Пьеро Бенинтенди, каковой был с некоторыми». На этот раз благоразумие взяло верх, Бенвенуто зашел в лавку к аптекарю, и Пьеро с товарищами прошел мимо.

Второе достойное описания в Венеции — это обед у великого архитектора и скульптора Якопо Сансовино. Бенвенуто мог знать Сансовино по Риму, который там начинал свою карьеру, а после разгрома города в 1527 году уехал в Венецию. Обед был роскошный, но Триболо посмел заикнуться о работе, ради которой учитель и позвал его в Венецию.

— Не будем сейчас говорить на эту тему. Зайди в другой раз, — важно сказал Сансовино.

Триболо скис и присмирел.

— Слишком уж далек ваш дом от его дома, чтобы заходить еще раз, — сказал со смехом Бенвенуто, заступаясь за товарища.

На это великий ваятель, встав в позу, заявил, что таким людям, как он, почтенным и даровитым, недосуг думать о подобных мелочах. Далее он стал расхваливать искусство, превознося себя сверх меры, а других ругая, и даже Микеланджело задел ненароком. Тут уж Бенвенуто не выдержал, приосанился и дал Сансовино отповедь по всем правилам истинно скромного человека: