Прежде чем пойти к королю, Бенвенуто направился разбираться к Приматиччо. Он был в бешенстве, на всякий случай вооружился. Художник принял его «со всеми ломбардскими любезностями», предложил, по французскому обычаю, вина, от которого Бенвенуто отказался. Свою обвинительную речь он начал витиевато, но, как всегда, точно:

— Мессир Франческо, «все люди, которые желают слыть порядочными людьми, делают дела свои так, чтобы по ним узнавалось, что это порядочные люди; а поступая наоборот, они уже не носят имени порядочных людей». О большом колоссе говорилось полтора года, а теперь вы отняли у меня работу, «каковую я заслужил своими удивительными делами». Вам же для этого понадобились только пустые слова.

— Ах, Бенвенуто, каждый делает свое дело как умеет, — благодушно ответил хозяин, Бенвенуто же «окрасился в лице и весьма изменился» от гнева, он еле сдерживался.

— Я предлагаю такой справедливый выход, — сказал он наконец. — Вы сделаете модель колосса, я тоже сделаю модель взамен моей прежней. Затем мы снесем обе модели нашему великому королю, не говоря, какая кому принадлежит. Чья работа больше понравится их величеству, тот и будет достоин работы над колоссом. Кого бы ни выбрал король, останемся друзьями. Согласны?

Нет, мессир Франческо не был согласен. Да и не умел он делать модели из воска.

— Король сам предложил мне эту работу, — сказал он строго. — Она моя, и я не хочу «поступаться своим».

На этот случай у Бенвенуто был запасной вариант.

— Раз вы не желаете избрать разумный и справедливый способ, вот вам другой — «он дурен и неприятен». Если я когда-нибудь услышу, что вы говорите что-либо о моем колоссе с королем или с кем другим, я убью вас, как собаку. Подумайте, какой путь вы хотите избрать.

Приматиччо, как сейчас говорят, «не нашелся ответом».

Второй случай «на стрелке весов» — работа над чеканом для монет — тоже не был до конца улажен. При разговоре с королем присутствовал «его совет», который настаивал: «Монеты должны делаться на французский лад, как они делались до сих пор», а Бенвенуто негодовал. Его призвали в Париж, чтобы он делал самые искусные работы, а плохо делать у него душа не стерпит. Разговор был отложен.

Вопрос с мессиром Франческо решился сам собой — не сразу, но окончательно. Приматиччо решил, что связывать с Бенвенуто себе дороже, и вышел из болезненной ситуации самым красивым и естественным образом. Он отказался от работы над колоссом, а потом и вовсе решил уехать из Франции. Он попросил короля отпустить его на время в Рим. Там он собирался сделать копии, то есть слепки, с прекрасных произведений античности для украшения Фонтенбло. Сопроводительные письма для художника были написаны в самый короткий срок, и он уехал из Франции. Бенвенуто мог беспрепятственно заниматься своим Марсом.

Второе знакомство с французским судом было не просто долгим и трудным, но и опасным, здесь на карту были поставлены уже не деньги, но сама жизнь. Но, по сути дела, это рассказ о любви, переданный Бенвенуто в собственном стиле. В замке маленький Нель жила у него вместе с матерью девушка Катерина, «каковую я держу главным образом для надобностей моих искусств… кроме того, так как я человек, я ею пользовался для моих плотских утех».

Натурщица была хороша собой, кокетлива, конечно, характер имела бойкий, а в доме полно молодых парней. Бенвенуто их аккуратно перечисляет: два подмастерья, любимец Асканио и Паголо безродный, он даже имени отца не знал, приехали с хозяином из Рима, был с ними еще один римлянин — Паголо Макарони. Этот Паголо мало понимал в искусстве, но зато хорошо владел оружием. В подмастерьях ходил также феррарец по имени Бартоломео Кьочче, и был еще Паголо Мичери — счетовод. Это был ближайший круг Бенвенуто, он их называл «мои юноши».

Паголо Мичери вел все счетные книги и получал высокое жалованье. Бенвенуто ценил его за то, что в работе он был аккуратен и еще набожен, всё четки перебирает. Этого Паголо и присмотрел Бенвенуто для особых целей.

— Дражайший брат, — сказал он ему, — я вижу, что ты честен и скромен, а потому прошу твоей помощи.

Паголо истово закивал.

— Я не очень полагаюсь на моих юношей, — продолжал Бенвенуто, — поэтому прошу тебя позаботиться в моем доме «о двух первейших вещах»: охране моего имущества и охране Катерины. Я боюсь, что она учинит мне чужого ребенка, содержать которого я не намерен. Да и сам первый поберегись. Я не знаю, что сделаю за подобное оскорбление. Право слово, если в этом доме кто-нибудь настолько смел, то, кажется мне, я убью их обоих. Если что-нибудь подобное увидишь, донеси мне.

Паголо осенил себя крестным знамением, «которое достигло от головы до ног», и поклялся исполнить волю хозяина. Именно с мерзавцем-счетоводом и поймал Бенвенуто Катерину. Двух дней не прошло с разговора, как Бенвенуто позвали в гости. Он отправился туда, взяв с собой всех своих юношей. Паголо он тоже позвал с собой, но скромный и осмотрительный юноша отказался:

— Нельзя оставлять дом без присмотра, здесь так много золота и серебра. Поезжайте, а я буду читать мои молитвы и беречь дом.

Потом он бахвалился то ли с насмешкой, то ли с испугом: «Хозяин дал гусям стеречь латук, думал, что я его не съем…» Бенвенуто вернулся домой раньше времени. По тому, как мать натурщицы закричала громким голосом: «Паголо, Катерина, хозяин приехал!» — ясно было, что дело не чисто. Вскоре явились оба, испуганные и пристыженные, они и не пытались что-то отрицать. Разъяренный Бенвенуто выхватил шпагу. Паголо сбежал, а Катерина с воплями упала на колени. Потом гнев несколько остыл, он решил не убивать негодников, а просто выгнал всех троих из дому.