— Когда вернусь, — сказала Джоди. — Честно. Ты — мой парень, Томми. Я тебя выбрала своим парнем, навсегда. А сейчас я найду нам того, кто поможет переехать и будет нам все делать днем.

— Им просто захочется тебя трахнуть, а когда ты им не дашь, они обратятся против тебя.

— Необязательно.

— Еще как захочется. Ты посмотри на себя.

— Я разберусь, ладно? Я не знаю, как еще этим заниматься.

— Могли бы провесить объявление в «Список Крейга». — Так назывался веб-сайт объявлений, который люди завели в Районе Залива, и теперь работу, квартиры да и почти все, что угодно, в первую очередь искали там.

— Ничего никуда вешать мы не будем. Послушай, Томми, времени у нас меньше, чем того, что нужно делать. Приведи тут пока все в порядок и разберись со стиркой, а я найду нам клевера.

— Клеврета, — поправил он.

— Без разницы. Я тебя люблю.

«Вот сука! — Он был разгромлен. — Нечестно же».

— Я тоже тебя люблю.

— Я захвачу один одноразовый сотовый, что ты купил. Можешь мне звонить в любое время.

— Они же еще не активированы.

— Ну так и займись этим, дружок. Чем скорее я отсюда выйду и кого-нибудь найду, тем скорее вернусь к нашей жаркой мартышечьей любви.

«У нее совершенно никаких этических понятий, — подумал Томми. — Она чудовище. И все ж вот она: всего несколько лямочек платья — и голая».

— Ладно, — сказал он. — Только не наступи на огромного бритого кота.

После ее ухода миновало всего двадцать минут, а Томми уже решил, что уборка и стирка сосут. Клеврета он и сам найдет с таким же успехом, хоть и не смотрится отпадно в маленьком черном платье. Выходя из дому, Томми аккуратно переступил через Уильяма и Чета, чтобы не разбудить.

Джоди двигалась по Коламбус-авеню широким шагом модели на подиуме, чувствуя, как клочья тумана, нанесенные ветерком с моря, овевают ее зябкими призраками отвергнутых ухажеров. Вот чему она никак не могла научить Томми, поделиться с ним: каково перестать быть жертвой, которая все время боится нападения, тени за углом, шагов за спиной, — и стать охотником. Не тем, как загонять добычу, не восторгом от того, что способен ее завалить, — это он как раз поймет. А просто идти по темной улице поздно ночью — и знать, что ты здесь самое сильное существо и доебаться до тебя не сможет вообще никто и ничто. Пока Джоди не обратилась и не начала бродить по городу вампиром, она и не понимала толком, что практически всякий миг, пока жила в нем женщиной, она боялась. Мужчина такого нипочем не поймет. Вот для того ей и платье, и туфли — не привлечь клеврета, а выставить напоказ свою сексуальность, бросить какому-нибудь недоразвитому вызов: пусть только попробует увидеть в ней жертву. Говоря по правде, драть кому-нибудь задницы Джоди нравилось, хотя случилось это всего раз, да и были на ней тогда лишь мешковатая толстовка да джинсы. Кроме того, ей нравилось — считайте, ровно так же — просто знать, что она это может. Таков ее секрет.

А без страха Город был сплошь чувственным карнавалом. Ни в чем, что Джоди переживала, не было ни опасности, ни тревоги. Красный был просто красным, желтый не значил «осторожней», дым существовал без огня, а болтовня четверых китайских парней возле их машины — просто гнусавый лепет и щелчки пустого звона членом в колокольчик. Джоди почувствовала, как у них при виде нее участился пульс, пахнуло их потом, чесноком и оружейной смазкой. Запах страха и неумолимой опасности она тоже уже выучила, аромат сексуального возбуждения и покорства, хотя описать бы их в деталях затруднилась. Они просто есть. Это как цвет.

Ну сами понимаете…

Попробуйте описать синий.

Не упоминая того, что он синий.

Видите?

Народу на улице в это время ночи было немного, но кое-кто имелся — они растянулись по всей длине Коламбус: барные туристы, запоздалые едоки, только-только все доевшие, студентики по пути к стрип-клубам на Бродвее, публика из «Клуба Комедии Кобба» дальше по дороге — ошалевшая от хохота и до того пропитавшаяся его ритмом, что они и друг друга считали уморительными, и все, на что падал взор. Все живые и крепкие, на всех ореолы здоровой розовой жизни, за всеми тянутся хвосты тепла, парфюма, сигаретного дыма и газов, которые долго приходилось сдерживать. Свидетели.

Китайские парни не были ни в малейшей степени безобидны, но Джоди не думала, что они кинутся на нее нападать. Жаль. Один — тот, что с пистолетом, — крикнул ей вслед что-то по-кантонски, грязное и оскорбительное, по тону ясно. Джоди развернулась, не сбавив шаг, улыбнулась так, как это обычно делают на красных ковровых дорожках, и сказала:

— Эй, нанокраник, ебись в рот!

В ответ последовало много беснования и суеты: тот, кто поумнее — от него волнами шел страх, — придержал своего друга Нанокраника, тем самым спасая ему жизнь. «Да она из легавых наверняка или просто ебанутая. Что-то тут не так». Все толпились вокруг своей навороченной «Хонды», сопя огромными клубами тестостерона и фрустрации. Джоди усмехнулась и свернула в переулок — срезать путь подальше от скопления людей.

— Моя ночь, — прошептала она. — Только моя.

В пустом переулке она теперь видела только одну фигуру — впереди по тротуару шаркал какой-то старик. Его ореол жизни походил на перегоревшую лампочку: старика окружала темно-серая кайма. Он шел, ссутулившись, упорно, словно знал, что если остановится, больше уже не сдвинется с места. Судя по тому, что видела Джоди, он мог и вообще больше не шевельнуться. На нем были пальто и шляпа, мешковатые вельветовые штаны в широкий рубчик, которые на ходу шуршали, как грызуны на гнездованье. С Залива подуло ветерком, на Джоди пахнуло резкой вонью отказывающих внутренних органов, затхлого курева, отчаяния, глубинной загнившей болезни — и воодушевление оставило ее.