Шрифт:
— Только вчера выключали, и вот пожалуйста, — сердилась мать.
Он вздохнул:
— Что поделаешь?
— Зажжем свечу, а то как-то тоскливо, — предложила мать. Она нашла огарок свечи, зажгла его. Слабый ветерок покачивал пламя. В разбитом стакане вместо подсвечника, свеча наклонилась, и с нее стекал стеарин.
— Поправь свечу! — вырвалось у Вэньсюаня. Он был очень взволнован. Свет выключали часто, и слова эти были привычными. Но он часто делал не то, что думал, и говорил не то, что хотел сказать.
Мать взяла ножницы, подрезала фитиль, пламя стало ровнее.
— Есть хочешь? Я подогрею суп.
— Ладно, — ответил он равнодушно, чтобы не огорчать мать, хотя есть ему не хотелось. Ведь я сыт, а ей непременно надо, чтобы я ел. Мать взяла огарок и собралась идти на кухню. — Мама, возьми свечу, с ней будет светлее… — «Темнее, светлее, не все ли равно», — думал он.
— Мне и огарка хватит, — ответила мать, выходя.
Он остался один. Тускло горела свеча. «Еще день прошел. Сколько их осталось у меня впереди?» — рассуждал он вслух, глядя на собственную тень, которая покачивалась на стене. Он стоял в нерешительности, не зная, что делать. Не хотелось ни лежать, ни сидеть.
Пробирала легкая дрожь, и он прошелся по комнате, чтобы немного согреться.
Мне тридцать четыре, а я ничего не достиг. И вот скоро конец. Снова вспомнилась юность. Мечты, сад возле института, лица друзей, вера в будущее. И опять перед глазами мелькали лица — молодые, смелые, полные надежд… все они благодарно улыбались ему. Каким же я был наивным: мечтал создать образцовую среднюю школу. Он вздрогнул, открыл глаза. Свеча догорала. Тоска сжала сердце. Мне все это снится. Он поправил свечу. В коридоре раздались шаги. Опять надо есть. Какой смысл жить без всякой надежды? Мать принесла чашку бульона:
— Ешь, пока горячий. — Она улыбнулась.
От ее улыбки в комнате, казалось, стало теплее.
— Хорошо, мама, — послушно сказал он и сел к столу. Лицо обдало паром. Мать снова поправила свечу, и Вэньсюань невольно бросил на нее взгляд. Да. Она очень изменилась. На худом, морщинистом лице выдавались скулы. «Я замучил ее», — подумал он, чуть не плача, тупо глядя на чашку.
— Ешь быстрее, пока не остыло, — поторапливала мать.
23
Шушэн все не возвращалась.
Время тянулось медленно, он то садился в кресло, то ложился одетый в постель. Часы, лежавшие под подушкой, давно испортились, но он не отдавал их в ремонт — жаль было денег. И теперь без конца спрашивал мать, который час. Семь… восемь… девять… Время словно нарочно остановилось, чтобы мучить его. Но Вэньсюань был терпеливым. В десять часов мать отложила работу, сняла очки, протерла глаза.
— Сюань, раздевайся и ложись, хватит ждать!
— Не хочется, мама.
— Разве она думает о тебе? Могла бы прийти и пораньше и последний вечер провести с нами.
— Ее пригласили на ужин, и вообще у нее полно дел, не надо ее ругать!
— Пригласили на ужин? Скажите на милость! Да она опять с этим Чэнем пошла на танцульки. — Мать не думала о том, как ранит сердце сына.
— Нет-нет, ты ошибаешься! — вскричал он.
— Да ты вечно ей потакаешь, защищаешь ее! Уверена, что с этим управляющим Чэнем у них не чисто… — Мать умолкла и уже мягче продолжала: — Ты слишком ей веришь и упорствуешь в своих заблуждениях.
— Мама, ты не понимаешь ее. У работающей женщины свои заботы… Приходится встречаться с людьми, соблюдать приличия. Это вовсе не значит, что она увлеклась управляющим. Я верю ей, верю!
— Выходит, я наговариваю? — вспылила мать.
Он промолчал.
— Не принимай близко к сердцу то, что я говорю, — уже ласково продолжала мать. — Старая я стала, характер испортился. Что хорошего в наших ссорах? Понять не могу, почему она так ко мне относится. Ведь я твоя мать!
Вэньсюань рассердился:
— Мама, ты всегда плохо о ней говоришь, а она ни одного дурного слова о тебе не сказала.
— Какой ты добрый, — вздохнула мать. — Ну разве скажет она тебе правду? Я больше тебя понимаю. Она ненавидит меня только за то, что я живу за ваш счет.
— У нее и мыслей таких нет в голове, — убежденно говорил Вэньсюань.
Ему так хотелось, чтобы рухнула стена недоверия между этими двумя близкими ему женщинами.
— Откуда ты знаешь?