Несса выскочила из-под мешков, под которыми пряталась, и всадила нож в затылок зойканца. Она не выпускала перемазанный кровью нож, с криком проворачивая его, пока солдат бился в конвульсиях. К моменту, когда он осел, голова была почти отпилена.

Гол поспешил вперед, поднял Нессу и оторвал ее от трупа. Она, дрожа, протянула ему нож.

– Оставь себе, – шепнул он. Она кивнула. Барабанные перепонки были повреждены близкой бомбардировкой на седьмой день, так что она никогда не будет больше слышать, если только ей не проведут дорогостоящие операции и не установят имплантаты – то есть, проще говоря, она больше никогда не будет слышать. Она была медиком-стажером в трущобах. Не низ из низов, но очень, очень низко в классовой пирамиде улья.

– Ты молодец, – показал знаками Гол. Она улыбнулась, но страх в глазах и кровь на лице сводили на нет улыбку и красоту девушки.

– Нелегко далось, – сигнализировала она в ответ. Она научилась показывать знаками свои комментарии уже давно. Капитан Фенсер, Император упокой его душу, хорошо учил ее и объяснил, что она не могла контролировать громкость голоса, оглохнув.

Гол огляделся. Халлер и члены второй команды Гола забрали у мертвецов четыре рабочих лазгана, два лазпистолета и несколько батарей к ним.

– Вперед! Пошли! – приказал Гол, сопроводив свои слова энергичной жестикуляцией для глухих. Из его девяти человек шестеро были лишены слуха. Он бросил прощальный взгляд на тело Видора и кивнул в знак уважения. Ему нравился Видор. Жаль, что отважному автокузнецу не дали шанса сразиться. Затем он вывел свой отряд из коридора.

Они вышли из магазина, вернулись кружным путем по боковому проходу к выжженной капелле Экклезиархии. Тела братьев Министорума лежали повсюду, и над ними роились мухи. Они не покинули свое святилище, даже когда начался обстрел.

Халлер прошел к алтарю, выровнял слегка покосившегося имперского орла и почтительно опустился на колени. По лицу потекли слезы, но он все же догадался выразить свои муки и молитву к Императору знаками, а не вслух. Гол заметил это и был тронут двойной верностью солдата – Императору и их безопасности.

Гол привел свой отряд в часовню, распределил ополченцев прикрывать входы и искать возможные пути для побега.

Земля затряслась, когда танк смял магазин, в котором они устроили свои ловушки.

Под прикрытием взрывов он осмелился говорить, одновременно показывая знаками.

– Давайте найдем, кого убить, – сказал он.

– Группа, шестеро, движется с запада, – прошипела швея Банда, готовя лазган и выглядывая в полуразбитое окно.

– Строимся «буром», как и прежде, – сигнализировал Гол Коли. – Строимся за мной. Устроим-ка еще одну западню.

Лорд Хеймлик Часс отослал сервиторов и телохранителей. Глава охраны, Рудрек, по инструкции носящий оружие зачехленным, пытался отказаться, но Часс был не в настроении спорить.

Один в прохладной, сумрачной капелле дома Часс, в верхних уровнях Главного хребта, лорд усердно молился душе бессмертного Императора. Призраки его предков высились вокруг него, увековеченные в статуях. Хеймлик Часс верил в призраков.

Они говорили с ним.

Геноключом, хранившимся в его семье многие поколения, он открыл шкатулку у верхнего алтаря между стазисными криптами семьи. Он поднял обитую бархатом крышку, слыша стон древних магнитных полей, и вытащил Амулет Иеронимо.

– Что ты делаешь, отец? – спросила Мерити Часс. Голос дочери испугал его, и он едва не уронил драгоценную вещь.

– Мерити! Тебе здесь не место! – пробормотал он.

– Что ты делаешь? – снова спросила она, проходя вперед под сень горящих канделябров капеллы, сопровождаемая шелестом зеленого бархатного платья.

– Это не… – Ее голос сорвался. Она не могла вымолвить ни слова.

– Да. Отданный нашему дому самим Великим Иеронимо.

– Ты же не собираешься им воспользоваться! Отец!

Он уставился в ее исполненное боли прекрасное лицо.

– Уходи, дочь моя. Это не для твоих глаз.

– Нет! – крикнула она. Она так напоминала ему свою мать, когда вот так злилась. – Я взрослая, я наследник, пусть даже наследница. Скажи мне, что ты делаешь!

Часс вздохнул и ощутил вес амулета в своей руке.

– То, что должен, на благо улья. Была причина, по которой старина Иеронимо завещал это моему отцу. Сальвадор Сондар – маньяк. Он погубит всех нас.

– Ты вырастил меня в уважении к высшему дому, отец, – сказала она, и легкая улыбка на миг озарила хмурое лицо. Это снова была ее мать, подумал Хеймлик.