– Мы уже давно готовимся! – возбужденно, поблескивая глазами, говорил он ему. – Ни семьдесят второго года, когда в Мюнхене палестинцы захватили сборную Израиля, ни семьдесят шестого, когда гимнастка Команечи из румынской сборной ушла на Запад, мы не допустим. Пусть не думают. Сейчас по приказу председателя комитета Юрия Владимировича Андропова идут постоянные тренировки антитеррористической группы «Альфа». Той, что первой отличилась в Афганистане. И диссидентам мы Олимпиаду использовать в своих целях, чтобы клеветать на СССР, не дадим. Сейчас их всех в Бутырке собирают. Подумать только, горсть народу, – Маслов презрительно сморщил губы, – всего-то человек семьдесят, а пытаются с такой силищей тягаться.

Он помолчал. Словно подумал: «А стоит ли продолжать?» Но, видно, случается, что и самых скрытных людей в какие-то моменты прорывает. Да и потом, он среди своих. Можно и погордиться:

– Народно-трудовой союз намеревался наводнить нашу страну своей литературой. В штабе НТС недавно выступал некто Андрей Редлих, так они постановили: «Ехать как можно больше. Везти в Советский Союз подрывную литературу. Клипы, кассеты, брошюры…» А мы их даже сюда и не пустили. Эмиссаров НТС прямо из нового аэропорта Шереметьево-2 на тех же самолетах, на которых они прилетают, отправляют обратно. Вот уж они возмущаются. Да и Москву сейчас почистим. Нищих, бродяг, проституток – всех отсюда выселят за сто первый километр. У нас сила. Пусть они не думают, что СССР для них – проходной двор.

Конечно, не все рассказал Маслов Анатолию. Валентина не была ни бомжом, ни проституткой, ни диссиденткой. Но раз уж попала на заметку, то поезжай от греха подальше. Да что, она одна, что ли? Миллион москвичей на время Олимпиады будут отправлены в отпуск. Почти всех детей вывезут в лагеря. Студентов, которые не будут заняты на обслуживании Олимпиады, отправят в стройотряды. Их места в общежитиях займут гости столицы и сто пятьдесят тысяч милиционеров.

Найдется работа и ему, Анатолию Казакову. Он поинтересовался, что предложат ему. Но Маслов в этот раз промолчал. Только сказал, что его поставят на важный участок. А пока поручил одно дело среди студентов.

Лекция международника «от ЦК КПСС» тем временем подходила к концу. Народ уже начал задавать вопросы. Слышались гладкие, обтекаемые, внушительные фразы:

– Наша партия и правительство выделили значительные средства на проведение… Все эти спортивные сооружения останутся в Москве и будут использоваться по прямому назначению… В Олимпийской деревне поселятся московские очередники…

«Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте», – написал в шестнадцатом веке некий автор, никому доныне не известный, скрывавшийся под псевдонимом Вильям Шекспир.

Сашка ухитрился прочитать эту книгу еще в седьмом классе. Но тогда она на него особого впечатления не произвела. Пьеса, она и есть пьеса. Реплики короткие. Какие-то надуманные слова. Непонятная вражда двух кланов. Картинки разве что красивые, старинные, а так… ерунда.

А тут сестра с утра предложила:

– Пойдем в кино. У нас тут рядом летний кинотеатр сезон начинает. «Ромео и Джульетту» показывают.

«Ну, в кино так в кино».

Фильм, конечно, роскошный. Цветной, широкоформатный. Костюмы обалденные. Все пляшет, все играет. Актеру – Ромео – шестнадцать лет, актрисе – Джульетте – четырнадцать. Целуются, воркуют как голубки. А в финальной сцене, когда выносят их, умерших за любовь, на носилках, слеза прошибла…

И вот он, размягченный и потрясенный, шагает после фильма теплым весенним вечерком. Шагает, поглощенный своими воспоминаниями, своей любовью и печалью. А вокруг толпа людей, и все судят, рядят о картине.

– Им-то хорошо было. В четырнадцать лет у них такая любовь. Одни страсти, – сформулировал свои впечатления неприлично толстый мужчина в шляпе и очках.

– Конечно! – ответила его необъятная спутница, переставляя ноги-тумбы и мотая рыжей дурацкой прической по ходу движения. – Им не надо было учиться в школе, потом поступать в институт, защищать диссертации…

Дубравин услышал эту реплику и горько усмехнулся, неожиданно подумав: «А стали ли мы счастливее от того, что учимся в институтах, делаем карьеру? Вот, к примеру, мы с Галкою. Разве я счастлив? Она там. Я здесь. А радости от такой жизни ни на грош. И разделяют нас такие же условности, какие разделяли Ромео и Джульетту. Там – вражда. Здесь – необходимость…».

Сестра Зойка шла рядом с ним. Маленькая, на каблучищах, с высоченной прической, она все равно едва доставала ему до плеча. Шурка только сейчас заметил, что Зойка разительно не похожа на них, на Дубравиных. Глаза голубые, а разрез у них восточный, монгольский. «Это потому, что у нас разные отцы. Ее отец погиб на войне. И, похоже, что в нем была калмыцкая кровь».

– А ведь правда все в этом кино, – неожиданно сказала она. – Только в молодости можно так любить. До смерти. Беспощадно.

– Это как – беспощадно? – встрепенулся Сашка.

– Ну, вот они умерли. Убили себя. А их родители остались жить. И каково им? А влюбленные вообще ни о ком, кроме самих себя, и не думают. Я помню, мы с Толиком поженились. Не глядя ни на что. Молоденькие, глупые были. Какие трудности преодолели! А все равно и сейчас продолжаем любить друг друга.

Дубравин вспомнил, как они ежедневно выясняют отношения по любому поводу, и подумал: «Неужели это любовь такая может быть? Спорят с утра до вечера. Кто начальник в доме, выясняют. Не очень верится, что любовь осталась, не выветрилась».