Свою территорию Чернуха яростно отстаивала от вторжения других крыс. А их было в ту весну много. Очень часто за кормой возникал писк, бултыханье. «Неприятеля» Чернуха гнала за пределы куста и, вернувшись, с видом победительницы залезала в гнездо.

Один раз я положил на скамейку сухарь. Чернуха сидела в гнезде. Сухарь быстро привлек ее внимание. Она взбежала по наклонившейся к борту ветке на скамейку, настороженно взглянула на меня и тронула его. Сухарь скатился со скамьи. Вскоре из гнезда раздался хруст. Предложенный завтрак пришелся Чернухе по вкусу, и через короткое время она опять уже сидела на скамье: «Нельзя ли, мол, еще кусочек такой необыкновенно вкусной пищи».

Несколько зорь я провел в новых местах. Потом решил навестить старый скрадок. Дни стояли теплые, солнечные. Куст оделся яркой зеленью. В гнезде, полуприкрытом веткой, лежало восемь тесно прижавшихся один к другому темных комочков с забавными острыми мордочками. Чернухи в гнезде не было, но она появилась немедленно, готовая к яростной защите своего семейства. Узнав меня, она спокойно прикрыла собой детенышей — и ни разу больше не взглянула на меня.

Холодные ветры несколько дней разгуливали по полоям. Солнца не было. Тяжелые тучи низко проносились над бором, и часто белая крупка падала сверху на весеннюю землю. А тут вечером, уже после захода, небо очистилось, загорелись веселые яркие звезды. Отличной обещала быть утренняя заря.

Задолго до восхода устроились мы на своих местах.

Предрассветный час замечателен на озере в весеннюю пору. Звезды потускнели. Еще невидимые пролетают птицы, и ты только слышишь шум их полета. Зорянка забралась на вершину куста, щебечет свою простенькую песню. Легкий ветерок прилетел с востока, чуть тронул озеро и стих. В просветы куста я наблюдал за востоком. Вот он вспыхнул золотом, и в золотой разлив погрузились вершины сосен. И в ту же минуту солнечного восхода раздался торжествующий троекратный крик: «рр-р-аа… рр-р-аа». Это кричал свое «ура» золотому солнцу скворец. Он сидел на ветке тальникового куста, весь пронизанный первым лучом. А за кустом — золотое озеро. Прокричав, похлопав крылышками, скворец улетел. И сразу все музыканты и певцы, расположившиеся в кустах в бору, начали свой чудесный концерт — торжественный гимн утру, солнцу, весне.

Над серединой озера шумно прошел табун голубой черняти, потом повернул, прошелся над кустом и, разбрасывая золотые брызги, опустился к чучелам. «Нн-ы-р-нуу-у»… — кричат красноголовые селезни, косясь на неподвижные болванки-чучела.

Сердце мое замирает, и я уже не слышу ни утреннего концерта пернатых певцов, ни серебряных фанфар журавлей за бором.

На стану, за завтраком, мы долго смеялись над скворушкиным «ура» и сошлись на том мнении, что скворец был городской. Подражатель различным голосам и звукам скворец отличный. Заставил же он один раз моего друга пробираться через заросли кустов с превеликой осторожностью, чтобы увидеть шавкающего «селезня-крякаша» на… тальниковой ветке!

— Не зря эдак уселись, ишь, как сжались. Погодье, слышь, чуют, — сказал один из рыбаков, обращая наше внимание на две сухих обгорелых березы, уткнувшиеся вершинами, как два гигантских черных пальца, в голубое небо. На вершинах берез сидело по коршуну. Они, как будто, спали, не подавая никаких признаков жизни.

В тот вечер мы уехали от стана далеко за гряду почти непроходимых кустов. Днем мы видели, как падала туда птица. И, правда, было ее тут изрядно.

Вечер выдался какой-то странный, тяжелый, я почему-то нервничал. Сначала не понравился куст, в который втянул лодку. Перебрался в другой, старательно расчистил его. Стал ставить чучела, а в куст и спрятаться нельзя. Потом еще сменил несколько мест и в результате все же устроился на самом худшем. Бывает так. Дошло до того, что я отшлепал чучело красноголового селезня, посаженное на рамку. Сиди, как следует, нечего голову на бок воротить! Хорошо, что со стороны никто не видел, как я его дубасил.

Птица летела надо мной табунами, валилась за смежные кусты — к моим чучелам никто не подсаживался, А тут еще невдалеке друг дуплетил.

Внезапно прекратился полет и крики птиц. Стая скворцов пронеслась и забилась в кусты, в трущобу. И вот позади меня, над бором, возник сразу шум. Необычайный, мало напоминающий ветер. Он быстро приближался, и казалось, что с высокой, высокой горы катился на меня огромный шар, наполненный камнями. Кусты позади тяжело вздохнули и, точно схваченные незримой, сильной рукой, свились жгутом и развернулись. Тяжелая мрачная туча закрыла небо. Она неслась так низко, что, казалось, можно было проткнуть ее веслом! Ветер пригибал вершины кустов до самой воды. Что он только ни делал с ними! Рвал, свивал, тряс. Трещали сухие сучья, падали. Вокруг стояли стон, свист, визг. Скатившийся с горы шар вдруг раскололся, и камни с оглушительным грохотом рассыпались над кустами.

Ураган, как былинку, раскачивал куст. Лодка то поднималась вверх, то опускалась и, казалось, что, еще мгновенье — и куст, и лодку, и меня унесет чорт знает куда в сумасшедшем вихре.

Надо мной шла смертельная битва на огненных мечах. Я сжался в комок на дне лодки, прикрыл ружье плащом.

Из пылающего неба упал к чучелам селезень и, подвернув голову под крыло, замер.

Ураган промчал тучу. И все стихло так же внезапно, как и началось. Первым подал голос неугомонный чирок-свистунок, и опять птичьи голоса наполнили вечер призывным весенним зовом…

В полные тишины и спокойствия дни мы иногда берем хлеб, котелок и отправляемся в самые дальние от бора полой. Такие «экспедиции» доставляют особенное удовольствие. Плыть по спокойной воде легко, приятно, и мы то идем серединой широких разливов, то тихо пробираемся вдоль зеленой кромки кустов, или забираемся в гущу кустарника — таволожки и плывем там, как по неведомым джунглям, тревожа полуденный отдых птиц.

Неожиданно лодки выплывают на скрытое в кустарнике озеро. Тучей поднимаются в небо птицы и кружат долго над нами и кричат, будто сетуя на нас, что мы нарушила их покой.