— Э, парэнь! Кали б так! Дзенег яму не нада, он усе можэ, панимаеце? Зачэм яму дзеньги? Прыдзице, паенчыце, паклянчыце, можа он вас и выручыт. Но он цемны. Инагда чэлавека можа са свету сжыць патаму, што той зубам не так цыкнул. Не панравился.

— Нам терять нечего, бабушка, — пробасил Серый интонацией русского богатыря.

— Что за человек, женщина? Как найти? — сел рядом с ней Хомяк. — Где живет?

— Так Сцяпан эта. Насцёнкин бацька.

— О нет, это мимо! — махнул рукой Шульга. — Мы его вчера видели. Он в бессознанке полной. Три слова сказать не может.

— Дзе вы его видзяли? — удивилась баба Люба.

— Он вчера тут на дороге лежал. Возле дома Настули. Мы его чуть трактором не переехали.

— Эта не той Сцяпан, — покачала головой баба Люба. — Той Сцяпан на балоце жывет. Да яго дайци нада. Сложна очэнь.

— Что значит «не тот Степан»? Однофамилец что ли? — удивился Шульга.

— Не, пачыму аднафамилец? — удивленно переспросила баба Люба. — Сцяпан у нас адзин.

— Так это тот же человек?

— Той жа, — подтвердила баба Люба.

— Только иногда трезвеет и на болота уходит?

— Не! Гавару ж! Сцяпан!

— Отец Настули? — уточнил Шульга.

— Ага, — подтвердила баба Люба, — тольки эты тут, у дзирэуне, пье. А той на балоце.

— Как это может быть? — злым шепотом спросил у Шульги Хомяк. Шульга на него шикнул.

— Так это брат, наверное? — высказал предположение Серый.

— Каки брат? Таки ж Сцяпан. Толька болей строги. И старшэ год на пяць.

— Я ничего не понимаю, — в голос сказал Хомяк и обхватил голову.

— Хаця не. Не старшы, — подумав уточнила баба Люба. — Не, таки ж. Толька не пье.

— Баба Люба, вы, может, нас к нему проводить можете? — взмолился Шульга.

— Не, баба старая ужо. Я еле хаджу. Идзице к Грыне, хай он вам дарогу пакажэ.

Приятели вывалили из хаты, как три выпущенных из стойла на выгон жеребца, и галопом помчались через село.

— Шняга какая-то, — недоумевал Хомяк на ходу. — Что это значит вообще? Степан, да не тот. Такой же самый, только на болоте. И не пьет.

— Ты, Хома, тут лето бы прожил, перестал бы удивляться, — урезонил его Шульга. — Здесь — не город, — повторил он за бабой Любой.

— Не, звучит все как-то мутновато, — сомневался и Серый. — Какие-то клады заговоренные, какие-то колдуны болотные. Как вообще человек может на болоте жить? Он же не бурундук.

— А помните, пацаны, я говорил, что дымок видел и хижину? — вспомнил Шульга. — Когда машину топили? Вы еще сказали, что приснилось мне, типа?

— Помню! — остановился Серый.

— Вот вам и объяснение, — развел руками Шульга. — Все сходится. Ну а по поводу Степанов двух — хер его знает, может разделился как-то. Случается же такое. Жил-жил человек, а в один день просыпается, а его уже два. Один на работу идет, другой детям пеленки гладит.

— Я не слышал, — сплюнул под ноги Хомяк.

— А я читал в журнале. Только не помню, в каком, — соврал Шульга.

Гриня Люлька стоял у калитки, курил и занимался художественным выпусканием дыма. Грине было интересно понять, почему из ноздрей и рта дым может выходить одновременно, а из ушей пока выпустить дым не получалось. Когда Гриня зажимал нос, закрывал рот и тужился, внутри ушей что-то хлопало и ему казалось, что дым вот-вот повалит, надо еще поднапрячься. Но что-то мешало, что-то стояло между ухом и дымом.

— Здорово, рэбята! Выпиць есць? — поприветствовал он их издали.

— Не, Гриня, нет, — вежливо ответил ему Шульга. — Мы к тебе по делу. Поможешь — дадим на выпить.

— И што за дело? — Гриня послал тонкую струйку дыма вверх.

— Ты, Гриня, знаешь Степана? Который на болоте живет?

Игривое Гринино настроение изменилось. Он на секунду замер в картинной позе с задранной головой, в которой окуривал дымом небеса, а затем быстро затушил чинарик о забор и начал застегиваться, показывая, что куда-то ужасно торопится.

— Знаю, — сказал он в сторону.

— Можешь нас к нему привести?

— Не, не магу, — уверенно отказался он. — Папрасице бабу Любу.

— Гриня, баба Люба нас к тебе и послала, — объяснил Шульга.

— Ана паслала? — Гриня крякнул и сделал обиженное лицо. — А чыво сама не пашла с вами на балота?

— Она старая. Ей уже сто лет, наверное.

— Дак ана как па грибы идзет, трыццаць киламетрау па лесу праходзит. Пусьць не дурыт галавы. Пусць ана видзет.

— Гриня, она отказалась! — не отставал Шульга.