Шрифт:
— Слушай, — подошел я к философу, — поставь парню три балла, а то его из-за этой двойки еще со службы уволят, не приведи господь. Ну хочешь, я вместо него еще раз тебе это все сдам?
— Не хочу, — сказал философ, и Бегемот получил «удовлетворительно».
Как все-таки там хорошо!
Вот идет по улице человек, а на нем ядовито-синяя болоньевая куртка, а под ней донашиваются черные флотские брюки и ботинки, и он улыбается.
Это наш человек.
Это человек флота, недавно выставленный за дверь.
Он выставлен без ничего.
Он голым попал в этот неуютный, неприветливый, колючий, вообще-то говоря, мир, но он улыбается, потому что видит то, чего не видят остальные: он видит свое прекрасное будущее.
Некоторые из тех, что тоже выставлены за дверь, не видят своего прекрасного будущего.
Некоторые не ходят на улицу.
Они хотят назад (не будем называть это место).
Им страшно.
А нам с Бегемотом ни черта не страшно.
Достаточно один раз посмотреть на Бегемота, чтоб сказать: это животное страха не ведает.
И с ним хорошо мечтать.
О том, что пойдем туда, сделаем то, заработаем кучу денег и станем знаменитыми до боли в чреслах.
У вас никогда не болели чресла оттого, что вы знамениты?
Еще будут болеть.
И главное, мечты — все без конца и без края.
И одна мечта порождает другую, другая — третью, третья ловит за хвост четвертую, та крепко держит пятую, пятая — шестую…
И взгляд твой затуманивается, увлажняется от предвкушений, и возникают видения, и ты, увлекаемый ими, идешь, идешь простой, как ромашка, не ведая стыда…
Кстати, небольшое, но лирическое отступление о военном стыде.
Военный стыд — это как что?
Военный стыд как философская категория — это как то, чего нет и никогда не было.
Потому что стыд как чувство нуждается прежде всего в прививке, а у нас даже то место, на которое нужно прививать, отсутствует, не предусмотрено.
Так что мы, уволившись в запас, все делаем без стыда: воруем-торгуем-обмениваем-продаем.
В те времена вся страна продавала «КамАЗы».
И мы с Бегемотом, временно оставив в покое кроликов и фаянс, ринулись продавать «КамАЗы».
Я даже знал их названия и номера.
Бегемот звонил по ночам мне, а я — Бегемоту, и вместе мы звонили еще куда-то, все время в разные места, продираясь сквозь чащу посредников, плотным войлоком окутавших страну, щедро раздавая по три процента направо, налево, тут же входя в долю и обещая еще.
Можно было видеть людей, которые ходили и шептали: «Три процента, три процента… полпроцента…»— и мы с Бегемотом ходили среди них.
И у всех была одна улыбка.
И у всех было одно выражение лица, будто безжизненной, красной пустыней встает огромное желтое солнце, и вокруг оживает красота, а ты издали наблюдаешь эту красоту.
Это было глубокое поражение психики.
И в груди от этого поражения становилось тепло и уютно, там-то и возникало то нечто, что сообщало душе толчок, с помощью которого можно было преодолеть расстояние между мечтами, если они отстояли друг от друга далеко.
Мы входили с Бегемотом в квартиру, хозяина которой то ли убили, то ли уморили огромным количеством спирта, мы входили, аккуратненько, чтоб не замараться, толкнув дверь, когда-то обитую чем-то, издали напоминающим кожу, а теперь — со следами зубов существа мелкого, но ужасно кусачего, и попадали на кухню, где, похоже, кормилось сразу несколько дремучих бродяг, и путь наш был отмечен скелетами селедок.
И можно было обойти всю квартиру по кругу, потому что так соединялись все комнаты, и выйти через унитаз, потому что он стоял на дороге последним.
Просто стоял, не подсоединенный ни к чему, потому что это был чешский унитаз, а все остальное было советским и давно сгнило.
Там, в одной из комнат, распяленный на лавке, все время спал какой-то шофер, а рядом стоял недавно распакованный компьютер, который был связан со всеми камазодержателями, а в другой комнате сидел человек, который, в зависимости от условий, то скупал «КамАЗы», то продавал, а в промежутках он пытался продать, еще не купив, и еще ему нужны были холодильники «Цусима», которые только что разгрузились во Владивостоке и которые он брал за любые деньги, но в пределах разумного.