Откуда-то издалека дошел как бы осевший голос генерала Костырина:

— Это и есть мемориал Фрица Кремера. Здесь в концлагере убили Тельмана. Замучено пятьдесят шесть тысяч узников. На вот эту гору Эттерсберг было согнано со всей Европы двести тридцать тысяч человек! Слышите набат?.. Призыв к восстанию… «Не все подверглось гибели, но все познало чувство уничтожения»…

— Но почему же выбрали место для лагеря смерти рядом с Веймаром? Кощунство!..

С высоты колокольни доносился слегка дребезжащий, но твердый старческий голос:

— …становилось ясно, что духовную жизнь нельзя начисто отделить от политики, что мысль, будто можно создавать культурные ценности, сохраняя аполитичность, представляет собой заблуждение немецкой бюргерской идеологии; что культура стоит перед лицом грозной опасности, если ей недостает политического инстинкта и воли…

— Кто это?

— Томас Манн. Запись его доклада в Библиотеке конгресса США в последнюю фазу войны.

— …Где был бы я сейчас, на чьей стороне стоял бы, если благодаря своему консерватизму оказался бы приверженцем аполитичной германской культуры, которая со всей ее духовностью, со всей ее музыкой не смогла уберечься от того, чтобы не опуститься до подлейшего низкопоклонства перед насилием, до варварства, угрожающего основам западной цивилизации!..

Ветер относил слова, и я с трудом улавливал отдельные фразы.

Судорожные фразы становились все тише и тише, их поглотил звук набата, который словно раздувал пылающее красным заревом небо.

Потом кто-то наклонился над моим ухом и сказал:

— Фашизм — это не только то, что где-то дым пахнет человеческим мясом, но и то, что стоящие у газовых печей заменяемы. Да, были взаимозаменяемы, как детали мясорубки!..

Я оглянулся: это был немецкий писатель Франц Фюман, который сопровождал нас. Человек примерно моего возраста.

Я сурово спросил его:

— А где был ты в то время?..

— Там же, где сотни тысяч таких, как я… А потом преподавал в антифашистской школе…

Наконец-то я подвел первый итог.

Берлин