— Второе условие: оставшиеся в группе собирают уходящему деньги в сумме, равной половине той, которая необходима для найма постороннего человека.

— Так!

— Третье условие: мы всей группой собираем деньги поровну и нанимаем какого либо постороннего человека. Выбирай из этих условий какое тебе больше по душе, Худайберды-ага. Для меня каждое — всё равно, что конское ухо, безразлично, я с любым соглашусь и за всех отсутствующих отвечаю. Так я говорю, люди?

— Правильно говоришь!

— Ты нас просто порадовал своим умом.

— Кто придумал бы столько мудрых условий!

— Вон на улице шумят, никак к соглашению не придут. Как бы за ножи не взялись.

— А всё потому, что никто умного совета им дать не может. Один — в свою, сторону тянет, другой — в свою, третий, — в третью сторону.

— Думай, Худайберды, хорошие условия предложил Бекмурад-бай. Соглашайся на третье условие.

— Нет, — сказал Худайберды-ага, — лучше бросим жребий по второму.

— Очень хорошо, — согласился Бекмурад-бай. — Давай теперь уточним, сколько нужно собирать денег. Люди нанимаются и за две с половиной тысячи, и за тысячу пятьсот — по-разному. Мы поставим две тысячи четыреста. Половина — тысяча двести. На каждого из оставшихся приходится по триста рублей. Если своё имя вытянул, плати триста рублей и спокойно иди домой. Ни арчин, ни чиновник тебя тревожить не станут из-за трудовой повинности. А если в шапке останется твой жребий, тогда получи свои тысячу двести рублей и — благополучного возвращения! Согласен?

Раздались льстивые возгласы:

— Ай, хорошо Бекмурад-бай сказал!

— Всё сделал легко, как щепочку переломил.

— У Бекмурад-бая вообще не бывает пустых слов?

— Пишите, чиновник-ага, — сказал арчин, — всех, кто в эту группу входит, на одинаковых бумажках запишите, чтоб недовольства не было.

Чиновник написал пять одинаковых бумажек, их бросили в чей-то тельпек.

— Перемешайте! — сказал Бекмурад-бай. — Хорошо перемешайте, чтобы всё было по правилам, никто не обижался бы.

— Может мальчишку с улицы позвать? предложил кто-то.

— Зачем мальчишку?

— Чтоб без обмана жребий тянуть.

— Можно и позвать.

— Не надо звать, никто обманывать не собирается!

— Пусть сам Худайберды-ага тянет.

— Самому нельзя! Пусть — арчин.

— Хов, давай арчину, он — лицо незаинтересованное.

— Тащи, арчин!

Арчин вытащил из тельпека одну бумажку, подал её чиновнику. Тот развернул, прочёл:

— Аманмурад!

— Вот второй жребий, читайте, кому счастье.

— Сапар!

Арчин вытащил третью бумажку.

— Ковус! — прочитал чиновник и бросил её к первым двум.

Сидящие сочувственно зацокали языками: в шапке остались только два жребия — Бекмурад-бая и Худайберды-ага.

— Ай, Бекмурад-бай, твоя бумажка останется!

— Бери свою тысячу рублей и отправляйся на повинность!

— Ну, арчин, чьё счастье улыбнётся!

— Бекмурад-баю ехать придётся!

Бекмурад-бай скупо улыбнулся:

— Кажется, так и будет.

Арчин встряхнул тельпек, зажмурился, демонстрируя своё полное беспристрастие, и вытащил четвёртую бумажку. Зрители затаили дыхание.

— Бекмурад-бай!

Все взоры обратились на Худайберды-ага. Вели-бай выпятил губы, но встретился глазами с остерегающим взглядом Бекмурад-бая и только вздохнул, ничего не сказал.

Арчин повертел в руке оставшуюся бумажку, сокрушённо покачал головой:

— Не повезло тебе, Худайберды-ага. Надо же такому случиться, чтобы на последней бумажке было написано твоё имя! Вай-вах, не повезло!..

Он протянул бумажку сидящему рядом. Тот посмотрел на неё, вздохнул:

— Жребий чёрного счастья!

И передал её следующему.

Бумажка пошла по рукам. Все смотрели на неё, вздыхали, поминали недобрую судьбу, ссылались на волю аллаха. Но никто из присутствующих не знал грамоты, никто не мог удивиться и воскликнуть: «Позвольте, да ведь здесь имя Бекмурад-бая написано!». Впрочем, грамотный не сказал бы тоже: здесь сидели друзья и единомышленники бая, а не бедного дайханина.

Поднявшись со своего почётного места, Худайберды-ага, как оплёванный, вышел на улицу.

— Позвали тебя, дурака: «Проходи, проходи!», а ты и обрадовался, расселся на ковровой подстилке! — бормотал он себе под нос. — Аллах унижает гордых и не даёт им свершения желании. Надо было сесть прямо на полу, у двери, тогда, может быть, и не остался бы жребий в шапке…

Темнело. Обычное спокойствие вечернего аула нарушали крики людей, которые всё ещё не могли придти к соглашению при жеребьёвке. Худайберды-ага не слышал этих криков, занятый собственными невзгодами. Он не замечал встречающихся людей, не отвечал на приветствия, и люди не обижались: они понимали, что на человека свалилась беда.