Вопреки ожиданиям Тачсолтан, Амансолтан довольно спокойно приняла эту весть. Она только вздохнула и сказала:

— Надо было ожидать! Ещё с тех пор, как Торлы вытащил её из воды, у них вот такие отношения. — Она приложила друг к другу вытянутые указательные пальцы.

— Боже мой! — воскликнула Тачсолтан. — Ты знаешь — и ты молчишь?!

— Я, милая сестра, сейчас в таком состоянии, что весь белый свет опостылел. Скажи сама. Если спросят меня, я могу подтвердить.

Такой поворот дела никак не устраивал Тачсолтан, и она сказала:

— Не расстраивай меня, сестрица! Я столько позора натерпелась из-за этой проклятой, что у меня духу не хватает вымолвить против неё хоть одно слово. Когда я поступала с ней так, как она заслуживала, люди упрекали, что я, мол, сопернице мщу. Ну, какая она соперница мне, скажи, сестрица! А мне даже родные сёстры, когда я после ссоры с Аманмурадом вернулась в дом отца, тычут в глаза: «Ты одна, что ли, второй женой живёшь? Зачем попираешь обычай!» Однажды с двумя старухами встретилась, поздоровалась, как положено, а они не приняли благословенного богом приветствия, бормочут вслед: «Чтоб твоё имя пропало, злодейка!» Легко ли мне слушать такое, сестрица? Вот развлекается она с Торлы, забыв про стыд и честь, а скажи я об этом — не поверят, скажут, опять Тачсолтан взялась за свою соперницу.

— Может быть, ты и права, — подумав, согласилась Амансолтан.

— Что же теперь будем делать? Так и будем молчать?

— Позору потворствовать нельзя. Надо сказать об этом Кыныш-бай. Пусть она сама решает, как быть дальше.

— Кто скажет?

— Я скажу.

Правильно, с удовлетворением подумала Тачсолтан, сама не дерёшься, так хоть камень в руку возьми!

— Метёт и метёт! Когда только кончится эта божья напасть? Уже целый год прошёл, как последняя дождинка с неба упала. Неужто в самом деле предвестие киамата?

Энекути, сопя от усердия, растирала руки Габак-шиху и ворчала на непогоду. Габак-ших лежал навзничь на подстилке из верблюжьей шерсти, положив под голову пуховую подушку, и блаженствовал. На последние слова своей сожительницы он приоткрыл глаза, вытянул длинную, как у петуха, шею, покосился на окно.

— Истинно, святая мать, это предвестие конца света. Мой отец — да упокоит его аллах в райских кущах, — прожил долгую и приятную жизнь, но никогда мы не слышали от него о таком столпотворении. Истинно конец света! Я сам с отцом по харманам ходил, — к ишану Сеидахмеду уже позже пришёл, когда надоело ходить. Если мы были в пути два месяца, то зерна после этого хватало на два года. А в этом году все харманы обошёл — батмана пшеницы не набрал. Разве это не признак конца света?

Энекути ожесточённо почесала голову и принялась массировать вторую руку шиха.

— Признак, признак! — отозвалась она. — Если не народу, то нам признак — скоро с голоду помрём.

— Да-да, мать, очень плохие времена! Раньше, когда я подъезжал на кобыле к харманам, где провеивают зерно, и возглашал: «Сытость делам твоим, Баба-дайхан!», — меня с почётом снимали с кобылы и говорили: «Пусть жизнь ваша будет долгой! Добро пожаловать, ходжам-ага!» Клянусь, я зачерпывал прямо ведром пшеницу и ставил её перед кобылой, а дайхане ещё говорили: «Как следует кормите вашу лошадь, ходжам-ага». Ой, боже мой, сколько пшеницы поела эта кобыла! Если бы всё это зерно сохранить, мы с тобой горя не знали бы целых пять лет!

— Бедная лошадь совсем голодная стоит, — посочувствовала Энекути. — Надо бы ей хоть две горсти зерна в день давать, а то околеет.

— Нельзя давать зерно! — испугался Габак-ших и даже привстал со своего ложа. — Нельзя давать! Не сегодня-завтра одна пригоршня пшеницы сравняется в цене с этой лошадью. Пусть подыхает — она своё пожила, послужила и отцу, и старшему брату, и мне. Где у нас зерно, чтобы её кормить? Вон в тот пёстрый хурд-жун ровно четыре батмана пшеницы входит. Прежде с каждого хармана я его полным увозил, а нынче со всех харманов ведра не набрал! Не знаю, мать, от кого теперь достатка ожидать.

— Плохо ещё, что люди отказываются от благословения! — убеждённо изрекла Энекути.

Габак-ших посмотрел на неё, иронически сказал:

— От благословений их животы не наполнятся. И наши — тоже сытыми не станут.

— Хай, послушайте, люди, что говорит ишан-ага! — воскликнула Энекути. — Если ты так говоришь, то что простые люди скажут!

Габак-ших сел, подёргал свои тоненькие — мышиным хвостиком — усы.

— Я не говорю, мать, что человек отказывается от благословения. Он не отказывается. Но не успеешь ты ещё «аминь» произнести, как он уже бороду гладит и говорит: «Спасибо тебе, ходжам-ага». Что ж, я буду их благословлять за то, что они свои бороды гладят?

— А ты разве не можешь сказать, что без подношения благословение не имеет силы? — упрекнула Энекути.

— Могу, да что толку! — махнул рукой ших. — To, что называлось раньше благословением, ты сегодня можешь завернуть в парчу, накрыть платком с толковой бахромой и на базар вынести — никто не купит. Надо и нам искать другие пути, о которых говорят: «Он и подленький, он и здоровенький».

— Что это за путь?

— Трудиться надо!

Если бы под самым ухом Энекути выстрелила рогатая пушка каджаров, это потрясло бы её меньше, чем последняя фраза Габак-шиха. Она выкатила глаза и уставилась на мужа, как на лохматого дэва из старых развалин.