– Ты сделал его! – восторженно орал Трояк. – Нокаут! В чистом виде!

Я с трудом вырвался из его объятий и посмотрел на «ринг». Поверженный Дракон сидел на палубе и ощупывал рукой свою челюсть. Я подошел к нему, он посмотрел на меня снизу вверх и усмехнулся:

– Убил!Я протянул ему руку, чтобы помочь подняться, он обхватил мою перчатку и, кряхтя и охая, встал на ноги.

– Все, Дракон, бюллетень открывай! – выкрикнул реф Валера. Зрители хохотали.

– Очень смешно! – огрызнулся боцман.

Трояк снова подскочил, встал между нами, как заправский рефери, взял обоих за руки и взметнул мою руку вверх.

– Победу нокаутом одержал Константин Левшин, Советский Союз!

Он на губах принялся исполнять туш.

– Хорош бакланить! – боцман протолкался через плотное кольцо зрителей и побрел к палубному душу, однако, не дойдя, вернулся, снял перчатку и молча пожал мне руку.

13

Последние события круто изменили жизнь на Пляже. О прежнем уединении и бытовом холостяцком раздолбайстве можно было забыть. У нас появились новые соседи. Манкевич раз десять поинтересовался, не причинит ли он нам беспокойства, если встанет лагерем на Пляже рядом с нами. Первоначально он хотел устроиться наверху, там, где оставил машину, но на обрыве было слишком ветрено, а углубляться в лес он опасался. Когда ему все десять раз был дан ответ, что никакого беспокойства нет, наоборот, нам будет даже приятно, в сотне метрах от нас, аккурат на месте бывшего «кинозала», появились две яркие палатки. Одна – для Манкевича, вторая – для Анны. Хорхе и Хесус развернули палатку на обрыве, рядом с «ленд ровером».

Поляки много разъезжали по округе, разговаривали с рыбаками, а в свободное время прогуливались по пляжу. Манкевич был на голову ниже Анны, чтобы скрыть разницу в росте, когда они шли рядом, он много двигался. Размахивал руками, останавливался, забегал вперед, кидал в воду мелкие камушки. Время от времени ветер доносил смех Анны, видно, Манкевич рассказывал что-то смешное. Я представлял себя на его месте. Как мы вдвоем с Анной идем по Пляжу, как я рассказываю ей о нашем плавании, о шторме, об Эль-Ниньо и тоже кидаю в волны камешки.

Замечтавшись, я чуть не прозевал момент, когда Манкевич вместе с одним из братьев, Хорхе или Хесусом, отправился наверх к джипу, а Анна с Хесусом или Хорхе осталась у палаток. Я схватил в руки первый попавшийся прибор, анемометр, подошел ближе к польским палаткам и сделал вид, будто измеряю ветер, хотя делать это у кромки воды под обрывом не было никакого смысла. Краем глаза я следил за Анной, она о чем-то разговаривала с индейцем. Я гонял анемометр, время от времени записывая бесполезные циферки, и лихорадочно сочинял первую фразу для начала разговора. «Как устроились, может что-нибудь нужно?» – не подходила. Это уже спрашивали миллион раз, и я, и Дед, и Ваня. «Ветер усилился. Возможно, будет дождь! У вас непромокаемые палатки?» – вот это то, что нужно. Тут и осведомленность, и авторитет, и забота.

Я несколько раз повторил фразу про себя, нащупывая нужную интонацию, как вдруг услышал за спиной голос Анны.

– Костя! Костя!

Я не поверил своему счастью, Анна сама шла ко мне.

– Извините, что я вас отвлекаю, – девушка подошла так близко, что я почувствовал запах духов. За три месяца мой нос успел отвыкнуть от таких запахов – даже голова слегка закружилась. – Вы разбираетесь в фотоаппаратах?

– В фотоаппаратах? – я с трудом сосредоточился. В фототехнике я не разбирался совершенно, в классе седьмом мне подарили простенькую «Смену», и я ее быстро забросил, не хотелось возиться со всеми этими реактивами, проявителями, закрепителями. Но сознаться в этом сейчас – значило испортить все дело, фраза о дожде будет уже неуместной, а другой у меня не было. – А что случилось? – спросил я осторожно.

– Что-то не в порядке, – вздохнула Анна. – Пленка не перематывается.

– Кхм, позвольте? – я постарался принять вид знатока. Анна доверчиво протянула мне большой заграничный фотоаппарат, я таких раньше в глаза не видел. На красивом черном корпусе было полно разных кнопочек и колесиков.

– Кадры еще есть, вот видите? – Анна показала мне окошко счетчика кадров, – по почему-то он не перематывает. Так уже было, Яцек нажимал какую-то кнопку. Наверное, лучше подождать его.

«Наверное, да», – чуть не сорвалось у меня с языка. – Нет, нет, сейчас поправим! – вместо этого произнес я. – Сейчас поправим, – я вертел в руках тяжеленный аппарат, соображая, где могла находиться заветная кнопка. Может, эта? – большой палец лег на хромированную головку. – «Снег!» – мысленно произнес я спасительное заклинание. – «Пожалуйста, снег!» – палец нажал головку, внутри корпуса раздалось приятное жужжание, и задняя крышка аппарата плавно открылась. Внутри матово серела заряженная пленка.

– Ой! – раздался испуганный возглас Анны.

– Ой! – повторил я механически. – Ничего, ничего! Сейчас поправим! – я принялся закрывать крышку. – Вот! – крышка закрылась. Я спешно протянул фотоаппарат Анне.

Анна смотрела на меня с изумлением и ужасом, будто я на ее глазах совершил что-то чудовищное – пнул щенка или ударил старушку.

– Она... испортилась... пленка от света.

Я промычал что-то невероятно глупое, вроде «пустяки, не волнуйтесь».

– Там были очень важные снимки. Яцек снимал в джунглях, и теперь... – голос ее дрогнул.

– Может, не испортилась, давайте я...

– Нет! – испуганно выкрикнула Анна. Она прижала фотоаппарат к груди. – Спасибо! Больше ничего не надо! Извините! – она развернулась и зашагала к палатке.

– Анна! – кинулся было я вдогонку. Она, не оборачиваясь, махнула рукой, показывая, чтобы я оставил ее в покое.

Пошел дождь, обильный тропический, такой, как я обещал Деду. Крупные капли забарабанили по воде, теплые струйки потекли по лицу и за шиворот. Со стороны Лагеря загремели кастрюли и котелки, Ваня и Дед вытаскивали их из палатки, расставляя в ряд под открытым небом. Они весело перекрикивались, радуясь дождю. А я не радовался. Не обрадовался бы, даже если бы пошел снег. Снег! «Снег!» Пустой звук. И жизнь – пустой звук. Она дает надежду только лишь затем, чтобы в следующую минуту ударить больнее. Во всяком случае, моя жизнь."Товарищи! Товарищи!» – услышал я голос Манкевича. Он кричал сверху, с обрыва, что-то не очень разборчивое. «Уже узнал про пленку», – с тоской подумал я. – «Зачем же орать на весь Пляж? ». Однако голос путешественника был совсем не сердитым. «Товарищи! За вами приехали!!!» – разобрал я наконец.