Самым радостным событием за зиму было письмо от любимого брата Никиты. Он звал семью из города поближе к лесам и огромному саду. Сообщал, что мать жива- здорова и уже не так сердита на Степана. Что из-за снега сам Никита не скоро сможет выбраться в город, чтобы отправить письмо, которое пишет.

— Выбрался все-таки, значит, — с улыбкой бережно складывал Степан письмо и брался за чернила сам.

Сосредоточенно склонившись над листом, он выводил «здравствуй, дорогой брат», и точка под остановившимся пером наливалась темно-синим, принимала форму неровного круга.

О чем сообщить Никите и его семье, а что, может быть, и стоит утаить? Но как скрыть горькую истину от любимого брата, с которым всегда понимали друг друга с полувзгляда, с полунамека?

Каллиграфическим почерком, за который еще мальчишкой заслужил в деревне особое уважение, Степан выстраивал буквы в слова. Расстраивать родную и, может быть, самую близкую во всей вселенной душу, не хотелось своими невзгодами. У них ведь своих забот-хлопот полно в деревне…

«У нас все по-прежнему, — скрывали печали слова. — Боюсь только за старшего сына, как бы улица его не испортила».

О Сереже всю зиму не было слышно.

Вместе с черноглазым шалуном комнату с кремовыми шторами покинуло и то безудержное веселье, которое как фокусник в волшебном ящичке, он носил с собой повсюду.

Степан корил себя и немного Наталью. Как и когда они проглядели момент, когда старший сын их ступил на кривую дорожку?

Или… Снова всплывали, восставали айсбергами из глубин памяти страшные в своей холодности слова. Ты. Мне. Больше. Не сын.

Не сын. И вон теперь он сам, не произнося этих слов, отрекся от сына.

Простить?

Но обидой и стыдом звенели в ушах другие слова.

«Видели люди, как Сережка твой и еще двое — шпана казанская с колхозного поля с мешками бежали. Никак, картошку украли?»

Стыд ладно, хоть жжет огнем изнутри, а пережить можно. И кто сказал, к тому же? Известный сплетник сторож Федька. У самого-то два сына — сорви голова, а туда же — дай языком, как помелом, о чужих детях потрепать.

Как другое пережить? Все семейные устои, как пьяный шулер карточный домик, без сожаления, без зазрения совести разрушил старший сын.

И осталась тоска. Беспокойство. И чувство вины.

Те же чувства терзали Наталью. За каких-нибудь несколько месяцев она утратила и блеск в глазах, и легкость походки.

«Из-за сына изводится, бедная», — жалостливо шептались вслед соседки. Наталья только ниже наклоняла голову и спешила поскорее уйти из-под любопытных взглядов.

Но еще больше болело под сердцем: что с сыном? Как будто ветром лист от дерева, кровинку оторвало.

Ходила Наталья и в цирк, но ничего нового не узнала. Кто-то вроде бы видел Сергея в трамвае с каким-то сомнительным типом, оказалось, щипачем, а потом их вдвоем в отделе милиции. Но лучше не знать об этом Степану.

Но новость дошла и до ушей мужа.

— Пусть на глаза мне больше не показывается! — метал он невидимые молнии.

Наталья плакала и тихо причитала:

— Ведь сын твой, Степан, сын родной.

Рука главы семьи поднималась и бессильно опускалась.

Не понять, нет, не понять супруге, как грустно, как больно, если сын ни в грош не ставит родного отца, ни кулака, ни слова не боится. Ну да что толку винить ее, кроткую белую голубку, в том, что сын слишком рано покинул родное гнездо?

Вместе с ветреной, теплой нежностью марта Нина впервые ощутила странную пугающую пустоту.

Змейкой она проскальзывала в душу откуда-то из запредельных глубин мироздания, и вот смолкали вокруг все голоса, и оставался только один, насмешливый, страшный.

«Ты одна на земле, — лгал он снова и снова. — Ты одна во Вселенной, одна, совершенно одна».

— Роза! — звала девочка куклу в такие минуты, и красавица в розовом облачке платья оказывалась рядом.

Нина часами разговаривала с куклой, лишь бы смолк или хотя бы стал немного тише страшный голос, иногда звучавший снаружи, а иногда как будто из самого сердца.

«Ты одна», — иногда шептал он на ухо, даже если рядом были мама, папа и Толик.

Только Роза знала о злом невидимке, поселившимся недавно в светлой комнате. А может быть, голос жил сам по себе.

Но если рассказать о нем родителям и брату, скажут: «Не может быть». Нет, не поверят.

А Роза верила. И может быть, даже слышала страшный, насмешливый голос.