Время оседало пылинками на зеркале.

Осенью Галочка пошла в первый класс, и остывающие казанские будни казались Нине длинными-предлинными.

Часами она бродила одна на Черном озере, ожидая, когда подруга сделает уроки и выйдет погулять.

— Ты одна, ты одна, ты одна…

Странный невидимка снова бродил за Ниной повсюду, и она научилась его не бояться. Он оказался не злым, а, скорее, печальным.

Нина больше не спорила с ним, и только иногда напоминала:

— Ведь ты же со мной. А скоро и Галочка вернется из школы…

Но вскоре у Галочки появились новые школьные подруги и друзья, и она все чаще забывала о Нине.

Зато оказалось, кто-то невидимый совсем не прочь поиграть. Он больше не дразнил: «Ты одна, ты одна…», а только утешал: «Нам весело и вдвоем», а как-то придумал покататься на веревочных качелях. Они свисали откуда-то сверху и почти касалась земли.

Нина потянула качели к себе, и вдруг сквозь ладони в нее электрическим разрядом вошла пронзительная боль. Веревка оказалась оголенным проводом.

Девочка закричала так, что на мгновение замерло веселье на Черном озере, будто остановилась карусель от нажатия кнопки.

Какие-то незнакомые люди направлялись к девочке, но никто не решался прийти на помощь повисшей на смертоносных качелях.

Спасение снова пришло в статном образе милиционера.

— Разойдитесь, граждане, — быстро протискивался сквозь толпу молодой стройный мужчина в форме.

Отдыхающие послушно расступались.

— Прижми ладони к земле! — кричал милиционер на ходу.

Нина судорожно припала к земле. Страж правопорядка рывком оторвал девочку от провода.

— Чья это девочка? — обратился он к собравшимся.

Никто не ответил.

— С кем ты пришла? — обратился он к Нине.

Девочка растерянно молчала, еще не опомнившись от потрясения.

Вместо нее ответил Толик. Он вынырнул откуда-то из толпы, и мчался со всех ног к Нине.

— Это моя сестра! Что здесь случилось? — подбежал он к перепуганной сестренке и, увидев свисающий провод, все понял сам.

Дома Степан растерянно выслушал взволнованный рассказ Толика. Нина ждала, что отец пожалеет ее, но он смотрел на нее очень строго. Так строго, что забылась боль, и расхотелось плакать.

— Больше не ходи одна на Черное озеро, — погрозил Степан пальцем. — Никогда.

Нина вздохнула и молча кивнула.

… Дядя Никита, чернобородый красавец-великан, возник на пороге накануне нового, тысяча девятьсот тридцать восьмого года.

Брат Степана привез с собой запах суровой свежести из деревни с названием, похожим на «Казань» — так пахнут яблоки зимой. Положил на стол гостинцы — кусок сала и полмешка антоновки.

Дети тотчас выбрали себе по крупному яблоку с позолоченными солнцем боками.

По рассказам отца Нина и Толик знали, что где-то далеко у него есть пять братьев и восемь сестер. Дядя Никита родился двенадцатым в большом семействе.

Даже когда были ещё совсем мальчишками, Степан никогда не пренебрегал мнением старшего и любимого брата Никиты, самого рассудительного из всех четырнадцати детей Аксеновых. Вот и теперь он внимательно следил за выражением лица старшего брата.

Пристальным взглядом из-под строгих бровей дядя Никита обвел темную комнату.

Покачал головой:

— Нелегко, братец, в городе жить-то.

— Непросто, — согласился Степан.

— Даже подушек в доме не осталось, — с осуждением и жалостью в голосе заметил Никита.

Степан молча опустил голову. Шила в мешке не утаишь. Не врать же брату, будто в доме никогда подушек не было. Да и не поверит. Домовитость у них в крови, у всех братьев и сестер. А пьяниц отроду не бывало. Как же так случилось, что он, Степан, унес из дома на базар подушки?

Даже Никита смотрит с укоризной, а ведь судить не то, что родню — чужих не посмеет. Что и говорить… Пора за дело браться, жизнь налаживать. Не ради себя — так хоть ради детей.

— Как там, в Козари, у вас? — не стал оправдываться вслух Степан.

— Живем помаленьку, — пожал плечами Никита. — Год урожайный, одних яблок в саду…

— Да что яблоки, — махнул рукой Степан. — Ты о себе расскажи. О Катерине своей, о детишках. А то не виделись сто лет, а ты о яблоках.

— А ты приезжай к нам — сам все увидишь. А лучше насовсем…