Первые лекции по монументальной живописи Теодора Адлера изменили отношение Греты к этому виду искусства.

За столом преподавателя Адлеру никогда не сиделось, и он предпочитал опираться на него бедром или сидеть за соседней от Греты партой, управляясь с проектором, — он любил использовать на занятиях вместо толстого учебника с черно-белыми иллюстрациями слайды и фильмы об искусстве. На его лекциях Грета многое узнала. Особенно ей понравилось, как Адлер доходчиво объяснил разницу между монументально-декоративной и просто декоративной живописью. Если опустить приведенные им красочные эпитеты и аллегории, все сводилось к тому, что живопись, которая не дополняет и не выявляет стиль самого здания, а лишь украшает его архитектуру, называется просто декоративной, а если выполняет эти функции, то уже носит в себе монументальность. Он рассказывал студентам о материалах, из которых могут состоять стены, что могло бы стать наискучнейшим лекционным материалом, если бы не энергия преподавателя и нетривиальный подход к делу Он рассказал, что все способы МДЖ делятся на 2 категории: закрывающие и не закрывающие поры здания, и что при неправильном понимании их свойств произойдет банальное уродование стен. Он показывал слайды с желтыми бликующими стенами чьих-то спален, и стены с обвалившейся темперой, потому что художник слишком рано смешал темперные краски со связующим веществом и некачественно подготовил поверхность. Если слайдов для примеров не находилось, то Тео Адлер, как фокусник с припрятанным в шляпе кроликом, обязательно доставал из кладовки аудитории небольшие куски образцов, менее полуметра с каждой стороны, которые Адлер изготавливал сам и сам же расписывал. Грете из всех его работ больше понравилась фреска, изображавшая корабль, бегущий по волнам на закате, и роза, выполненная в стиле энкаустики — античной восковой живописи с применением огня. Она старалась не пропускать ни одного его занятия и сидела не дальше второго яруса парт, чтобы хорошо рассмотреть слайды и образцы.

Однако когда их группа приступила к практике, ее хорошее отношение к рыжеволосому преподавателю быстро подверглось сомнению. Все занятия живописью ее группы проходили в аудитории под стеклянным куполом. Адлер не скупился на словесные подзатыльники в адрес того, какие цвета первокурсники выбирали для работы, и все время придирался к их манере накладывать краски. Не избежала этой участи и Грета. На первом занятии он едва не назвал ее бездарностью, потому что ее зеленый показался ему отвратительно скучным, а черный слишком черным, чтобы быть настоящим. Хлесткие комментарии настолько сильно задевали ее самолюбие, что Грета весь оставшийся день после занятия не вылезала из-за выдуманной стены и переваривала обиду. Она-то считала, что после нескольких лет художественной школы при академии и успешно пройденных вступительных испытаниях, знает в своем деле толк. Но со временем она привыкла к его стилю преподавания и научилась принимать каждое сказанное Тео слово как ценный совет, призывающий смотреть внимательнее и размышлять. Главный из них произвел на нее самое сильное впечатление.

Адлер крутился вокруг стенда с выставленной под яркие лампы для большего контраста светотени, натюрмортом, и, поправляя листики винограда, сказал:

— Никогда не рисуйте то, что видите. Глаза видят слишком избирательно. Всегда старайтесь вглядеться в предмет, который изображаете, заглянуть внутрь него, за него, над и под него. Вглядитесь в его суть. Изображайте не сам предмет, а его содержание, свое представление о нем.

Тогда-то Грета и увидела Мартина впервые.

До этого дня она не особенно воспринимала его как молодого человека. Ну взял отец на место Александры какого-то хмурого парня, который поселился в его кабинете за соседним столом. Говорит мало и только по делу, и в свои двадцать с небольшим выглядит юнцом рядом с остальными офицерами в команде. За время их знакомства они почти не общались. Только однажды, когда Грета в очередной раз пришла к отцу в участок, Мартин предложил заварить ей кофе.

А потом все изменилось. По-настоящему Грета увидела Мартина в субботу утром, когда приехала к отцу на выходные. Отец повредил связки на ноге на очередном задании, и ему было трудно передвигаться, поэтому его команда приезжала с отчетами о работе к нему домой. На дворе стояло бабье лето. Грета сидела на высоком стуле перед домом и пробовала в деле новый набор пастели «Artist», подаренный Свеном. Несмотря на то, что у Греты были черные волосы, природа наградила ее прабабкиной рыжей кожей, и под воздействием солнечного света, на ее носу начали проступать веснушки. Из-за них девочка считала себя уродиной. Звук захлопывающейся дверцы автомобиля заставил ее отвлечься от любования новенькими пастельными брусочками и высунуться из-за мольберта. Мимо нее, неся под мышкой тяжелую кипу бумаг и папок, по тропинке к дому шел Мартин. Солнечный свет падал ему на лицо, заставляя хмурить брови и щуриться. Грете никогда не нравились блондины, а особенно те, у которых волосы вились кудрями — они ей казались смешными, к тому же, она бы никогда не назвала Мартина Соренссена красивым, но удивительно красиво на его лицо ложились тени, очерчивая высокие острые скулы. Ресницы светились пушком на свету. А в лучах солнца его волосы горели плавленым золотом. Острый подбородок, поджатые губы — все как будто стало рельефней. Осенние светотени взбудоражили ее воображение. На мгновение Мартин замедлил шаг. Встретившись с ним взглядом, девочка смутилась, как если бы ее поймали за подглядыванием в замочную скважину, и неуверенно махнула ему рукой. Мартин, однако, на ее приветствие не ответил даже кивком, и зашагал к дому, как шел. Грета пожала плечами и отчего-то обиделась. Что ж, в академии ректор часто грешил тем же пренебрежением к окружающим. Однако картина, которую она в тот момент писала, показалась ей неполной без персонажа, и золотящиеся на солнце кудри и пушистые ресницы не шли у нее из головы. Внезапно ей захотелось увидеть его снова.

Через три недели Грета приехала к отцу на работу — его нога почти зажила, и теперь он мог ходить — в тот день они собирались в кино. Когда она вошла в его кабинет, отца не было на месте, зато за соседним столом, сгорбившись над ноутбуком, сидел Мартин. Уставший, с красными глазами. Длинные пальцы задумчиво потирали узкие губы, на столе стояла кофейная чашка. Он не сразу заметил, как она вошла, и застыл, словно пойманный за руку. Даже его пальцы замерли на подбородке.

— Я не помешаю? — спросила Грета, заглядывая в кабинет.

— Нет, — Мартин вернулся к ноутбуку.

Грета уселась на диван у противоположной стены, где сидела обычно, когда навещала отца. Здесь специально для дочери Маркус Эггер поставил небольшой столик, на котором она дорабатывала наброски для зачетов.

Они с минуту сидели в полной тишине, нарушаемой только звуком щелчков мыши. Грета поймала себя на мысли, что хочет прикоснуться к непослушным кудрям цвета старинного золота. Она повернулась к молодому человеку в более выгодном ракурсе, который она, смущаясь и краснея, репетировала дома перед зеркалом. Сидеть было ужасно неудобно, но она старалась не выглядеть напряженной и придать своей позе как можно более выгодное с ее точки зрения, положение. Мартин без труда разгадал нехитрую маскировку неуклюжего девичьего флирта.

— А отец надолго ушел? — Грета красивым жестом поправила волосы и тронула серьгу.

— Не знаю. Он у шефа.

Грета обиделась, потому что молодой офицер, отвечая, даже глаза на нее не поднял, чтобы разглядеть, какая она сегодня красивая в своей первой боязливой попытке стать привлекательной. В своем лучшем платье, в сапожках на каблуках, которые ей ужасно давили, но делали ноги стройнее. Кожа благоухала свежим гелем для душа, ресницы тронуты тушью, чтобы сделать глаза ярче и выразительнее — девушка будто хотела подвергнуть молодого человека обстрелу из всего арсенала своей юной красоты. Будто внутри Греты неожиданно проснулась маленькая женщина. Она продолжала с интересом и украдкой наблюдать за его реакцией, но никаких откликов на свои усердия не находила. Ей было невдомек, что Мартин прекрасно разглядел ее, еще когда она только вошла в кабинет, и оценил все старания и перемены.

— Хотите, я заварю кофе? — Грета снова подала голос из своего угла. Она всегда обращалась к Мартину на «Вы».

Мартин заерзал на стуле.

— Было бы неплохо. Спасибо.

Она взяла его чашку и, ненавязчиво цокая каблучками, направилась к кофеварке в соседнем кабинете. Уже дойдя дотуда она вспомнила, что не спросила, какой кофе он пьет: со сливками или без, и с сахаром ли? Но возвращаться ей стало неудобно, будто тогда выставит себя глупой. Она решила сделать ему кофе, как отцу. Вымыла чашку, налила ароматный напиток, насколько могла быть ароматной та жидкость, которую в участке называли кофе, и положила на блюдце три кусочка сахара. На всякий случай.