Шли они долго, Шорох счет потерял поворотам и перекресткам: ходы сливались и разбегались, большей частью темные, хоть глаз выколи. И, несмотря на оставшуюся позади опасность, Макар холодел. Лоб его покрылся испариной, и под ребрами тянуло мерзко, выворачивало. Даже не случись камня и чудовища, он бы тут пропал. Заблудился и сгинул. Если бы не Ануш.

Потом пришли к лестнице, и нужно было в круглый узкий лаз ползти, наверх, цепляясь за потертые железные ступеньки. Тут Шороха и срубило окончательно. Он опустился на пол, мотал головой и мычал — как есть неразумный телок, которому говорят «Иди!», даром что хворостиной не гонят, а ему бы только в пыли валяться.

Вместо хворостинки появился брат Ануш, Вазген. Молча подхватил Макара, как мешок с зерном, закинул наверх — тут он сознанье и потерял.

Дальше урывками помнил: солнечная мансарда, танцующая в лучах света пыль, мягкие повязки, нежные ладони Ануш, ночные кошмары — являлся тот, смеющийся, не желал оставлять жертву в покое.

Горячее сладкое какао.

Любопытный глаз глядит через щелку — Ануш дверь не захлопнула.

И громкие, яростные споры — сестра против брата. С визгом и звоном разбитой посуды.

Видимо, не больно-то обрадовался Вазген неожиданному появлению жениха. И вправду жениха — Макар был готов жениться на спасительнице своей, только лишь в сознание придя. Побывавшему в зубах у смерти не до уловок и рассусоливаний — все выложил ей, как на духу. И за кисть ухватил, начал пальчики целовать, один за другим.

Ануш раскраснелась, как пион, но руки не отняла.

В доме пахло айвовым вареньем, за окном порхали желтые листья, вечерами из-под двери тянуло холодным сквозняком.

Две недели провалялся Шорох в забытьи, до середины октября, и потом еще пять дней, набираясь сил и наблюдая за Ануш из-под опущенных ресниц. И тогда же решил, что вот она, его судьба-зазноба, и быть им вместе, что бы ни случилось.

Неожиданно сам Елпидифор Парамонов приехал за племянником — Ангуряны весточку ему послали, так, мол, и так, после драки с портовыми рабочими племянник ваш у нас отлеживается. Нахичевань, чай, не госпиталь — не пора бы страдальца домой отвезти? Дома, говорят, и стены помогают.

Через неделю Макар уже гоголем, в новом пиджаке и шляпе, лишь изредка морщась от боли, прибыл в Нахичевань. Послав предварительно Ануш записку: «Выходи на порог, павушка, близко твой сокол». Та послушалась, встретила Шороха за углом своего дома, прыснула в кулачок: «Сокол… Павушка… А что ж не курица, а? Не индейка? К чему бы это тебя, джан, на красивые слова потянуло?» Вместе смеялись, гуляя вдоль улицы с облетающими кленами. А потом еще. И в Ростове, по набережной — ну как перед друзьями девицей не похвастаться?! Когда зима пришла, по замерзшему Дону гуляли, на досках катались и на салазках, в снежки играли и салочки. Румяная чернобровая Ануш в меховой шапочке была чудо как хороша: Макар уже прикидывал, что сынков у них будет четверо, а варенья айвового на зиму варить надо банки три, не меньше.

Да и Вазген при встрече с Макаром уже не сторонился его, не держал за чужого.

Николка Парамонов попытался было поговорить с братом: что, мол, вьешься вокруг армянки, все равно не отдадут ее тебе. И батя благословления не даст, вот те крест. Ангуряны — хитрая, ушлая семейка, недаром о них слава на два города. Дела ведут крепко, слово блюдут, но лишь слабину дашь — пиши пропало. С костями сгрызут. Падальщики.

Только ничего не получится у них — договорено уже все с Ануш. Решено. Накрепко.

И вот на тебе! Явился черт и говорит, будто бы судьбе не угодно, чтобы Шорохов женился на Ануш, а угодно, чтобы убил он ее брата, да завязал вековую вражду…

— Не ерепенься, — наконец заговорил Макар, встав с бревна и подойдя к предку. — Я ж тебя защитить хочу.

Он положил руку на плечо Шорохову-старшему и заглянул ему в глаза.

— Да разве ж можно избежать того, что Богу угодно? — тяжело вздохнул тот.

— Ну, раз уж Богу было угодно, чтобы я попал в прошлое и предостерег тебя, то отчего бы и не попробовать? — улыбнулся Макар.

— Это если Богу, а если тебя черти принесли? — вполне серьезно спросил «дед».

Макар поежился и подумал, что подземные лабиринты и впрямь куда больше похожи на дьвольскую задумку, но вслух ничего не сказал. Однако уверенности в счастливом исходе у него поуменьшилось.

— А коли все пойдет по-другому и мы изменим судьбу, то все остальное тогда тоже по-другому обернется… — продолжал размышлять Шорохов-старший. — И дома твоего не будет, и бати-купца…

«И меня», — с ужасом подумал Макар, но сам же перевел все в шутку: