Капитан полагал, что звуки музыки привлекут прежде всего детвору, потом выйдут девушки, за ними парни-шахтеры. Откроются танцы, и когда все соберутся, он, Людвиг Кат, сумеет объяснить им, как нужен уголь великой Германской империи.

Но как ни дули солдаты в трубы, звуки веселого танца эхом отдавались в заброшенных улочках шахтерского поселка.

— Играть громче! Что они, оглохли?

Оглушающе грохал барабан, лязгали литавры, но ни одного лица не показалось в подслеповатых окнах землянок.

Капитан рассердился:

— А ну, сыграйте им на тех инструментах, которые для них более понятны!

Пулеметы хлестнули по окнам ливнем пуль. Жалобно зазвенели стекла, кое-где вскинулось пламя, но ни один шахтер не показался на улице.

— Не может быть, чтобы здесь не было ни одной души! — вскричал Людвиг Кат.

Он приказал солдатам пройтись по дворам со штыками наперевес. Но там действительно никого не оказалось: валялись опрокинутые табуретки, простреленные кастрюли. Тишина таилась в темных углах.

Капитану почудилось, будто солдаты смеются над ним. Он ощутил неловкость, велел оркестру убраться ко всем чертям, а сам верхом на коне повел отряд к шахте.

Но и тут было пусто. Угрюмо чернел копер, возвышаясь над кирпичным зданием шахты. С подъемных колес безжизненно свисал перерезанный кем-то стальной канат.

Вход в здание был завален вагонетками, обломками ржавых рельсов, столбами крепи, скатами от шахтных вагонеток.

Ничего живого не было вокруг, лишь одиноко прыгали по железу воробьи и своим звонким чириканьем еще больше подчеркивали заброшенность шахты.

Отряд остановился. Конные спешились. Пешие сняли винтовки. Людвиг Кат заметил на одной из вагонеток лоскут белой бумаги, словно прилепленный специально для него и его солдат. Капитан подозвал переводчика и сначала с удивлением, а потом с негодованием выслушал содержание непонятного и оскорбительного воззвания, обращенного неизвестно к кому.

«Социалистическое отечество в опасности!

…Немецкое правительство… явно не хочет мира. Выполняя поручение капиталистов всех стран, германский милитаризм хочет задушить русских и украинских рабочих и крестьян, вернуть земли помещикам, фабрики и заводы — банкирам, власть — монархии…

Социалистическая республика Советов находится в величайшей опасности…

Всем Советам и революционным организациям вменяется в-обязанность защищать каждую позицию до последней капли крови…

Да здравствует социалистическое отечество!

Совет Народных Комиссаров».

— Wer hat dieses verfluchte Papier gehaugen? [4]

Солдаты молчали. Капитан приказал растащить баррикаду, и едва те кинулись выполнять приказ, как в тишине, откуда-то из-под крыши, раздался спокойный голос:

— Эй, не трожь баррикаду!

Капитан выхватил револьвер, но, не зная, в кого стрелять, вертел головой, оглядывая молчаливое здание шахты, и никого не видел.

— H"ande hoch! [5] — скомандовал он по-немецки и прибавил единственно известное ему русское слово: — Вале-зайт!

— Я тебе вылезу, — отозвался все тот же голос, и раздался выстрел.

У капитана слетел картуз. Людвиг Кат испуганно присел за вагонетку.

— Soldaten, dort sind die Roten! [6]

Прячась за укрытиями, солдаты подползли к баррикаде, но невидимый человек снова открыл огонь.

Немцы растерянно выглядывали из-за укрытий. И опять где-то близко, а где — никто не мог понять, послышался голос:

— Слышь, кайзер, чего сховался? Вылазь, я в тебе дырку сделаю.

Людвиг Кат выстрелил по голосу. Ему никто не ответил. Он выстрелил еще раз.

— Кобыле под хвост стрельни! — ответил голос, но уже не сверху, а справа, будто бы из окна, что зияло пустой глазницей.

Немцы открыли беспорядочную пальбу, но им никто не отвечал. Лишь изредка то там, то здесь раздавался насмешливый голос. Казалось, говорили сами стены.

Капитан велел прикатить пушку. Первым снарядом отвалило угол здания, вторым пробило стену. Поднялся такой гул и треск, что капитан вскинул руку, подавая сигнал прекратить огонь.

— Genug, diese russische Schweine sind Kaput! [7]

Стрельба стихла. Солдаты принялись растаскивать заваленный железным хламом вход, но неожиданно раздался все тот же голос: